Учиться в России!
Регистрация »» // Логин:  пароль:

Федеральный правовой портал (v.3.2)
ПОИСК
+ подробный поиск
Подняться выше » Главная/Все статьи/

Источник: Электронный каталог отраслевого отдела по направлению «Юриспруденция»
(библиотеки юридического факультета) Научной библиотеки им. М. Горького СПбГУ


Бачинин, В. А.
Авангардистское правоведение М. А. Рейснера /
В. А. Бачинин.
//Правоведение . -2006. - № 5. - С. 169 - 183
  • Статья находится в издании «Правоведение :»

  • Материал(ы):
    • Авангардистское правоведение М. А. Рейснера.
      Бачинин, В. А.

      Авангардистское правоведение М. А. Рейснера[*]

      В. А. Бачинин[**]

      Для современных правоведов, социологов, историков имя Михаила Андреевича Рейснера (1868-1928) не обременено грузом теоретических ассоциаций. Его работы, ставшие библиографическими раритетами, прак­тически не переиздавались на протяжении XX столетия. Широкой публи­ке гораздо больше известно имя его дочери Ларисы Рейснер. Талантливая писательница, участник гражданской войны, политработник Балтийского флота, комиссар Главного морского штаба, жена известного дипломата Федора Раскольникова, она стала прообразом женщины-комиссара в «Оп­тимистической трагедии» Вс. Вишневского.

      Отец Ларисы не обладал авантюризмом, присущим его дочери. До ре­волюции он был человеком сугубо кабинетным — почтенным профессо­ром правоведения. Его научной карьере предшествовало окончание в 1893 г. юридического факультета Варшавского университета. Там же под руководством профессора кафедры государственного права Александра Львовича Блока (отца поэта Александра Блока) он защитил диссертацию и стал кандидатом права. Стажировка в Гейдельберге, преподавание право­вых дисциплин в Киевском, а затем Томском университетах составили внешнюю канву жизни Рейснера до 1903 г.

      Как и многие молодые российские интеллектуалы того времени, Рей­снер не избежал увлечения марксизмом. Из-за этого он попал в поле зре­ния полиции и вынужден был эмигрировать в Париж, где на протяжении нескольких лет преподавал в Высшей школе социальных наук.

      Вернувшись в Россию, Рейснер обосновался в Петербурге, читал лек­ции в университете, на юридическом факультете Психоневрологического института и на Высших женских курсах. Одновременно ему удавалось заниматься и научно-исследовательской деятельностью. В 1911 —1912 гг. увидел свет его фундаментальный двухтомный труд «Государство».

      Рейснер находил время для занятий не только наукой, но и издатель­ским делом. В 1915-1916 гг. он вместе с дочерью издавал журнал под на­званием «Рудин». Антивоенная направленность журнала привела к тому, что правительственные цензоры приняли решение о его закрытии.

      После Октябрьского переворота, в период гражданской войны, Рейснер служил в Политуправлении фронта. Будучи высококвалифицированным

      169

      правоведом, он стал одним из разработчиков новой правовой идеологии. Ему довелось составлять Декрет об отделении церкви от государства, участ­вовать в создании первой Конституции РСФСР. Одновременно он продол­жал вести преподавательскую работу. Теперь его голос звучал, помимо университета и Психоневрологического института, еще и в аудиториях Коммунистической академии и Военной академии Генерального штаба.

      Существенно пополняется список изданных Рейснером работ. Наряду с сугубо правоведческими трудами в него входят книги с отчетливой идео­логической ориентированностью. Вот этот список: «Государство и веру­ющая личность» (1905); «Теория Петражицкого, марксизм и социальная идеология» (1908); «Государство» (1911 — 1912); «Основы Советской кон­ституции» (1918); «Право. Наше право. Чужое право. Общее право» (1925); «Государство буржуазии и РСФСР» (1923); «Проблемы социальной психоло­гии» (1925); «Идеологии Востока. Очерки восточной теократии» (1927) и др.

      Рейснер как модернист. М. А. Рейснера можно рассматривать не только как чистого правоведа, но и как социолога права. Он охотно пользуется социологической терминологией, хорошо знаком с трудами социологов, писавших о праве, нередко и сам излагает и формулирует доводы и выводы, имеющие социологическое звучание.

      Для Рейснера право — это социальный институт, обслуживающий общественную жизнь. Право отвечает глубинному стремлению людей к ра­венству и справедливости и тем самым выполняет свою основную общест­венную функцию. Необходимость в нем, в его нормах и принципах обна­руживается каждый раз, когда в некоем конкретном, даже самом малом, человеческом сообществе исчезает социальное равновесие, нарушаются принципы равенства и справедливости. Иначе говоря, право имеет одно­временно и «боевой», и мирный характер: оно способно взывать как к ре­шительным, воинственным действиям, направленным на утверждение справедливости, так и к их последующему прекращению.

      Но эти вполне здравые представления ученого-рационалиста отсту­пают далеко на задний план, когда Рейснер начинает рассуждать о праве не от своего собственного лица, а от лица государства, того социального субъекта, на службе которого он оказался. Исторический ураган, обрушив­шийся на Россию в начале XX в., вырвал его из академической среды про­фессоров-юристов. В результате стечения многих обстоятельств и факто­ров он оказался в рядах тех, кого Ф. М. Достоевский еще в 1870-е годы назвал «бесами». Рейснер заговорил языком Шигалева, превратившись из защитника свободы в апологета рабства.

      Сегодня на научное наследие М. А. Рейснера можно смотреть с самых разных теоретических позиций. Его можно помещать во всевозможные смысловые, ценностные и нормативные контексты и толковать соответ­ствующим образом. Но чтобы не увязнуть в многообразии имеющихся воз­можностей, не растеряться и не ошибиться при выборе исходной теоретиче­ской позиции, следует начать с определения той социокультурной парадигмы, внутри которой работал ученый.

      В соответствии с хронологическими, социальными и культурными рамками, в которые вписывается творчество Рейснера, такой парадигмой является модерн (модернизм) — ключевое слово для понимания сути той теоретической позиции, которую отстаивал Рейснер.

      170

      Вместе с тем Рейснер не просто модернист в теории права, он россий­ский модернист, т. е. политический авангардист, для которого характерна футуристическая трансгрессивность умонастроений, энергичная устрем­ленность за пределы настоящего в виртуальность воображаемого будущего. Как и все российские политические авангардисты, он видел свою задачу в том, чтобы обнаружить и привести в действие те социально-правовые механизмы, которые помогут большевизму реализовать его глобальные политические притязания.

      Рейснер признает слабость теоретических воззрений пролетариев, которые привыкли формулировать только свои экономические и полити­ческие требования. Что же касается юридических требований, то с ними у рабочего класса дело обстоит сложнее. Революционное правосознание при­слушивается большей частью к своему чувству справедливости. Опыта же рефлексивной деятельности в области правовой реальности оно не имеет. Рейснер, решивший придти ему на помощь, пытается внести свою лепту в дело развенчания идеи правового (в марксистской терминологии «буржуаз­ного») государства и в обоснование идеи нового государства, подчиняюще­гося диктатуре пролетариата. При этом традиционные христианские идеи, принципы естественного права и гражданского общества изображаются им либо как теоретически несостоятельные, либо как заведомо фальшивые.

      Авангардистское правоведение не имело в своем лексиконе понятия гражданского общества. Оно ставило на первое место не права и свободы личности, а диктаторские амбиции новой власти. Отстаивалось право этой власти на вмешательство в любую область практической и духовной жизни. Был взят курс на утверждение политического режима, опирающегося на властные структуры, практикующие всеобъемлющую и сверхжесткую рег­ламентацию всех сторон общественной жизнедеятельности. В этих струк­турах степень управленческого вмешательства превышала меру разумной, целесообразной необходимости и превращалась в жесткое дисциплинар­ное нормирование, запрещающее все, что не разрешено, и строго следящее за соблюдением этого запретительного принципа.

      Регламентирующие воздействия, готовые в любой момент и в любом месте перейти в репрессивные акции, постепенно проникали во все сферы, вплоть до религии, культуры, искусства, частной жизни. Главной целью такого управления был тотальный, абсолютный сверхпорядок, достигае­мый через резкое сокращение пространства социальных свобод граждан.

      Для Рейснера как истинного модерниста-авангардиста была непри­емлема позиция тех теоретиков, которые пытались отыскивать компро­миссные формы соединения нового и старого. Он выступал категорически против сочетания пролетарской идеи с идеей буржуазной, полагая, что диктатуру пролетариата не следует одевать, по его же собственному выра­жению, в «ржавые латы старого буржуазного права».

      Для всех форм правового модернизма характерен явно выраженный секуляризм. В отличие от мыслителей традиционного общества, ратовав­ших за то, чтобы правовая система функционировала в тесном союзе с ре­лигиозно-церковными институтами, правоведы-модернисты стремятся во что бы то ни стало отстранить религию и церковь от участия в дисципли­нарной регламентации социальных отношений и в учреждении новых форм общественного порядка.

      171

      Один из архитекторов Вавилонской башни. Рейснер, рассуждая о зада­чах становления новой, авангардной модели правовой реальности, кото­рую он называет советским правом, постоянно использует такие понятия, как строительство, постройка, здание, сооружение и т. п. Эта строитель­ная терминология невольно заставляет вообразить процесс возведения чего-то весьма внушительного и даже грандиозного. И столь же невольно в сознании всплывает давний образ из ветхозаветной Книги Бытия — об­раз Вавилонской башни: «И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес; и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли» (Быт. 11, 4).

      Метафора Вавилонской башни как нельзя лучше подходит к характе­ристике замысла Рейснера и его единомышленников. Ученый был убеж­ден, что его труды помогут осуществлению теоретической революции в области правовой науки. Ему хотелось совершенно оторваться от тех ми­ровоззренческих и методологических стереотипов, которые господствовали в старом, классическом, «буржуазном» правоведении. Рейснера крайне огорчало то, что в годы нэпа эти стереотипы начали возрождаться в работах его соотечественников. Он был категорически против подобных смешений и взаимопроникновений старого и нового. И это его умонастроение вполне соответствовало тому авангардистскому духу, который господствовал в российской политической атмосфере 1920-х годов.

      Среди «вавилонских» компонентов теоретической конструкции Рей­снера присутствовала не только ориентация на создание чего-то невидан­ного и небывалого. Другой «вавилонской» составляющей была ориентация на введение в правовую теорию классовой идеи. Сегодня, когда прошло много времени и накоплен горький опыт, остается только удивляться: как можно было совместить идею непримиримого, кровавого, межклассового раздора с идеей правового, цивилизованного общественного порядка? Од­нако безумная дерзость строителей нового мира, сравнимая с дерзостью библейских богоборцев, не знала преград. Их не останавливала угрожа­ющая перспектива получить в результате соединения несоединимых начал уродливую, устрашающую социальную химеру. Именно такой обещала быть (и стала) система «советского права», строительством которой был занят Рейснер — один из ее архитекторов.

      Единомышленники Рейснера не могли увидеть эту химеру и по до­стоинству ее оценить — для этого надо было обладать развитым соци­альным воображением и надежными оценочными критериями абсолютного характера. Но в тех политико-правовых и идеологических условиях, в ко­торых существовала теоретическая мысль Рейснера, абсолютные критерии отсутствовали. Некогда, в традиционных обществах, политики, юристы, социальные мыслители имели возможность черпать представления об этих критериях из сферы религии, в первую очередь из Библии, которую вос­принимали как Слово Божие, т. е. как средоточие абсолютных истин, ис­ходящих от Творца неба и земли. Но в эпоху советского модерна, когда Библия оказалась вычеркнута из всех списков, убрана с книжных полок, внесена в каталог запрещенных книг, как бы уничтожилась и сама область абсолютных принципов и критериев.

      Истинный драматизм этой ситуации состоял в том, что одновременно утратилась и возможность отличать благо от зла, истину от лжи, приемлемое

      172

      от недопустимого, норму от химеры. В таких условиях уже можно было беспрепятственно вкладывать в оболочку внешне благопристойной право­вой теории ядовитую, смертоносную начинку — классовую идею.

      Осуществление этой процедуры предопределило целый ряд, зловещих метаморфоз в сфере правоведения. Оно способствовало трансформации пра­ва в неправо.[1] Произошла подмена: на место обещанного всему миру сверх­справедливого права было помещено нечто совершенно противоположное, предназначенное не для укрепления основ цивилизованности, а для их под­рыва, разрушения и уничтожения. Правовая идея стала неправовой.

      Право превращается в неправо. Когда Гегель вводил в свою «Филосо­фию права» понятие неправа,[2] оно было необходимо ему для обозначения особенной воли, демонстрирующей произвол и свою отдельность от все­общей воли и всеобщего права. Та химерическая конструкция, на возведе­ние которой Рейснер затратил неимоверно много сил и изобретательности и которая стала фигурировать у него под названием советского права, на самом деле оказалась социальной фальшивкой, симулякром, не отвеча­ющим универсальным критериям справедливости.

      С позиции здравого смысла государство, опирающееся на принципы неправа, является антиподом правового государства. Оно имеет своей целью не обеспечение широкого спектра прав и свобод личности, а их ликвидацию, т. е. максимальное погружение всего общества в неправовое состояние. В каких бы формах это государственное неправо ни выступало (советской или еще какой-либо), оно неизменно демонстрирует циническое пренеб­режение идеями свободы, принципами законности, естественными права­ми граждан. На примере работ Рейснера видно, что это могло происходить по нескольким направлениям: посредством административно-бюрократи­ческого торможения всех тех «нэпманских» частных инициатив, которые могли бы даже в самой малой степени усилить жизнеспособность элемен­тов гражданского общества, а также через прямые репрессивные воздей­ствия на любые не санкционированные государством проявления граж­данской активности.

      В реальной практике утвердившейся диктатуры право оказалось замещено его темным, устрашающим двойником — неправом, запреща­ющим все, что не разрешено, строго следящим за соблюдением этого за­претительного принципа и стремящимся ликвидировать все очаги «возму­щающего поведения». На алтарь нового порядка приносится непомерное количество жертв, в числе которых оказываются христианские ценности, гражданское общество, естественные права и свободы граждан, нормы культуры и цивилизованности.

      Все это столь разительно непохоже на гуманистические проекты социальных преобразований, рождавшиеся в классическую (т. е. домодернистскую) эпоху, что заставляет думать о нарушениях фундаментальных закономерностей человеческого общежития. Против подобных наруше­ний и предостерегало людей библейское сказание о строителях Вавилон­ской башни. Но, отвергнув Библию и все, что связано с религиозным

      173

      мироотношением, авангардистская мысль устремилась по опасной стезе, где ее поджидали сокрушительные поражения и горькие разочарования.

      Секуляризм. Первое и самое главное условие, необходимое для того, чтобы начать реализацию замысла построения Вавилонской башни, — это развенчание авторитета Бога. Рейснер прекрасно понимал, что без этого невозможно эффективное мотивационное обеспечение дерзкого проекта. И здесь лучше всего подходит стратегия активного, даже агрессивного секуляризма. В его рассуждениях мы не встретим апелляций к религиозным и нравственным ценностям. Для него, как для любого модерниста-аван­гардиста, Бог не просто отстранен от дел — Он «умерщвлен» решительным интеллектуальным жестом.

      В результате у архитектора советского права оказались развязаны руки. Он ощутил себя способным на рискованные действия, не страша­щимся тех гибельных последствий, которыми эти действия чреваты. Его теоретический авантюризм обретает вид радикализма. Так происходит, когда Рейснер говорит о своем отношении к нормативной модели право­вого государства. В его глазах «опиумом для народа» является не только религия. Он вполне серьезно рассуждает и об «опиуме права», о «правовой заразе» и «правовом яде», имея в виду старую, дореволюционную теорию права и «буржуазные» идеалы правовой государственности.

      Ему гораздо больше по душе конструкция единой для всех секуляр-ной правовой идеологии. Это духовно-практическое новообразование ста­новится в его глазах главным средством, с помощью которого индивиды должны адаптироваться к государству нового типа, к его неправовым зада­чам, целям и стратегиям. Участвуя в конструировании советской правовой идеологии с ее специфическим языком и характерной ценностно-норма­тивной направленностью, Рейснер тем самым ратует за создание царства интеллектуальной и моральной несвободы. Он предлагает свои модели должного и средства их достижения. При этом Рейснера мало беспокоит то обстоятельство, что данные модели не соответствуют ни религиозным, ни моральным, ни правовым критериям. Ему важно только одно — чтобы они отвечали интересам тех, кто представляет новую диктатуру. А для этого религиозная вера должна быть заменена идеологической «подкованно­стью», нравственно-этическую мотивацию социального поведения необ­ходимо вытеснить принципами партийной ангажированности. Массовому сознанию следует быть безрелигиозным и имморальным, чтобы комфорт­но пребывать в плену навязываемых ему иллюзий, чтобы индифферентно воспринимать все предлагаемые ему подмены — идеологию вместо ре­лигии, неправо вместо права, несправедливость вместо справедливости, режимное существование вместо свободы и т. д.

      Диктаторский негативизм. Рейснер рассматривает новую правовую идеологию и соответствующую ей правовую мотивацию не как инструмент упорядочения и гармонизации социальных отношений, но как «револю­ционное орудие масс». В правовых эмоциях он видит средство боевой за­щиты массами своих прав, орудие беспощадной мести за их нарушения. Правовая психика для него — это «психика борьбы и опасных разруши­тельных столкновений».

      Исследуя психологические механизмы индивидуального и массового правосознания, Рейснер подчеркивает все сообщающее им агрессивность,

      174

      насильственность, ожесточенность, мстительность, делающее их инстру­ментами раздора и социального разрушения. Он полагает, что в новом праве должен быть отчетливо представлен факт господства диктатуры пролета­риата. Такое преобладание диктаторского фермента в структуре права и должно делать его советским.

      Оправданием этого мощного заряда диктаторского негативизма было то обстоятельство, что он должен был обрушиваться на головы нарушите­лей права. Здесь действовала логика древнего талиона: на насилие следо­вало отвечать насилием, на вероломство вероломством, на кровопролитие кровопролитием. При этом Рейснеру и его единомышленникам казалось, что победа одних насильников над другими приведет к исчезновению насилия. Никакие теоретические возражения против порочности этой закольцованной логики взаимного ожесточения не принимались во вни­мание. Что же касается практических свидетельств ее гибельности для России, ее народа и культуры, то их основная масса еще не обнаружилась в полной мере и проявилась позже.

      В теоретических выкладках Рейснера, несмотря на их внешне благо­пристойную форму и отчасти даже академический лоск, свидетельству­ющий о добротной дореволюционной юридической подготовке, отчетливо просматриваются правовой нигилизм и апология вседозволенности. Иногда Рейснер позволяет себе весьма откровенные формулировки. Одна из них, например, звучит следующим образом: если у нас установлена диктатура, то зачем нам право?

      Действительно, зачем надо перекрашивать диктатуру в тона законно­сти? Для чего нужно пытаться придать ей правовую окраску? Не получится ли так, что, признав уместность права в новом обществе, придется вслед за этим признать допустимость, скажем, и религии? Но если исходить из того, что для религии нет места в новом мире, то не значит ли это, что в нем не место и старому праву? Именно поэтому у Рейснера вызывала от­кровенную неприязнь новая экономическая политика с характерным для всех, кто был заинтересован в ней, пристрастием к праву, с апелляциями к идее равенства и к различным правовым конструкциям.

      Рейснер не случайно выступает против того, чтобы пользоваться классической оппозицией «публичное право — частное право». Для него совершенно неприемлемо понятие частного права. Это неприятие объяс­няется достаточно просто: за частным правом должны стоять институты гражданского общества, но в социальном мире, построенном на диктатор­ских основаниях, о гражданском обществе не могло быть и речи. Поэтому вердикт Рейснера однозначно категоричен: понятие частного права, явля­ющееся орудием буржуазии, должно быть похоронено.

      Рейснер прямо заявляет, что право — это «опасное снадобье». Нельзя допустить, чтобы «мертвые кости воскресли», чтобы новое общество «за­хлебнулось в праве». При этом он ссылается на авторитет Ленина, которому, по его словам, была присуща «глубоко правильная и принципиальная вражда ко всякой юридистике».

      Архаизация права. Что же в данном случае может быть предложено взамен? Очевидно, только то, что является противоположностью права, т. е. неправо. И Рейснер без каких-либо колебаний его и предлагает. Он, конечно же, как и подобает идеологу-марксисту, далек от того, чтобы

      175

      называть вещи своими именами. В его распоряжении имеется большой ар­сенал средств идеологического камуфляжа, и он ими активно пользуется. Поэтому неправо он именует классовым правом, революционным правом и советским правом. Но этого ему недостаточно. Как правовед, получивший классическое юридическое образование, он временами как бы приходит в себя и пытается избегать слишком прямолинейных отождествлений права и диктатуры пролетариата, права и господствующей политической воли. Поэтому он использует еще одну возможность, пытаясь отыскать основа­ния нового права в глубинах истории. Так, Рейснер ссылается на истори­ческие сведения: во многих первобытных племенах власть вождей имела ту же внеправовую природу; внеправовой характер носила отеческая власть в Древнем Риме. Он также демонстрирует вполне благосклонное отношение к старинному праву мести и кулачному праву как праву сильного. Подоб­ные апологетические пассажи необходимы ему для того, чтобы установить историческую связь между архаическими доправовыми и внеправовыми формами социальных отношений и новым советским правом, также име­ющим неправовой характер.

      Апелляции к архаике, введение архаических формул в современные цивилизационные и культурные контексты — это прием, чрезвычайно ти­пичный для модернистского мышления. Он характерен как для всей куль­туры модерна в целом, так и для ее многообразных частных проявлений: социальных, идеологических, политико-правовых, художественных и пр. Так, живопись модерна к этому времени уже успела отвергнуть все богат­ство накопленного человечеством художественно-эстетического опыта и возродила самые примитивные творческие приемы. В музыкальном искус­стве этим же путем двинулся Арнольд Шёнберг с его отвержением класси­ческих гармоний и утверждением принципа додекафонии.

      В подобной духовной атмосфере интерес Рейснера к эпохе архаики не был ни случайностью, ни капризом, ни произволом. Того требовала, уже как бы помимо его воли, отчетливо обнаружившаяся социодинамика архаизации социальных и духовных отношений в новом обществе. Пере­кличка двух эпох, естественного «первобытного коммунизма» с коммуниз­мом современным, противоестественным, насильственно насаждаемым, отвечала духу времени.

      Рейснер отвергает абсолютное большинство классических и совре­менных правовых идей, принципов и понятий, предлагая вернуться к тем первичным, элементарным формам, с которых некогда, в далеком, доис­торическом прошлом право зарождалось. В догосударственных праформах архаического, первобытного права он находит точки опоры для конструи­рования нормативного каркаса нового права.

      Рейснера не устраивает традиционная для недавнего XIX в. социоло-гема права как функции государства. Он не признает государство главным источником права, поскольку таковым его признавали многие западные правоведы и социологи. Ему представляется, что источники права следует искать глубже — в самых отдаленных доисторических эпохах и в наиболее архаических формах человеческого общежития и человеческой психики, отличающихся первобытной непритязательностью.

      Необходимо еще раз подчеркнуть, что подобная логика апелляций к наиболее примитивным пластам социальной реальности вела Рейснера

      176

      к цели, которой он перед собой сознательно не ставил, но которая под­спудно присутствовала в диктаторском режиме большевизма. Став слугой режима, он двинулся по пути теоретического обоснования адекватной этому режиму системы права, которая была бы наименее духовна по своей сути и максимально брутальна по своим социальным проявлениям.

      Все наиболее грубое, жестокое, насильственное, что имелось некогда в первобытном праве, предстает у Рейснера в одеяниях исторической необходимости, социальной неизбежности, а значит, и целесообразности. А далее следует уже совсем простой логический поворот мысли: то, что было целесообразным в условиях «первобытного коммунизма», сохраняет свою целесообразность и в современных условиях. Так подводятся истори­ческие основания для легитимизации современных форм советского не­права.

      В межгрупповых отношениях архаического социума Рейснер обнаружи­вает три интересующие его формы первобытного права: право обиженного рода, право обидчика и право, установленное посредником для восстанов­ления мира между противниками. Из первобытного права современных народов, находящихся на догосударственной стадии развития, он берет прецеденты, весьма подходящие для обоснования правового нигилизма, демонстрируемого рабочим классом. Таковы, например, стереотипы обыч­ного права, бытующие среди черкесов, у которых никто не обязан подчи­няться приговорам, вынесенным сельским сходом относительно участни­ков какого-либо конфликта. Человек может во всеуслышание объявить о своем несогласии и после этого начать вести открытую войну против своего врага. При этом его, казалось бы, самоуправная позиция неподчинения правовому предписанию старейшин парадоксальным образом становится правовой и законной, за которую его никто не может преследовать. Обида, мстительные чувства, питаемые оскорбленным относительно обидчика, являются достаточными мотивационными основаниями для действий, имеющих вид кровной мести.

      Аналогичным образом действуют и восставшие массы, взявшие в го­сударстве власть в свои руки. Перечеркнув все нормы существующего права, используя методы самоуправства и насилия, они придают своему правовому нигилизму законный статус. В подобной обстановке принципы древнего права кровной мести становятся ведущими. Им подчиняется практика по­вседневного отношения низших социальных слоев к высшим. Месть за многовековые унижения рассматривается как возмездие, как средство вос­становления своих попранных прав и справедливости. Будучи социальным механизмом, абсолютно неправовым по своей природе, месть, однако, об­ретает в глазах представителей бывших социальных низов статус вполне приемлемой формы правовой защиты. Аналогичным образом начинает выглядеть и древний талион (принцип «око за око»), рассматриваемый и как требование равенства, и как инструмент получения компенсации за понесенный ущерб.

      Мифологизация правосознания. Если учитывать, что архаика всегда самым тесным образом связана с мифологией, то модернистско-авангар-дистское правоведение неизбежно должно было проявить интерес к практике мифотворчества. И в работах Рейснера этот интерес обнаружился в пол­ной мере. Мифологизаторское начало вошло в его книги о праве как бы

      177

      помимо его сознания и воли. Сам он, вероятно, никогда бы не согласился с утверждением, будто он мифотворец. Ему представлялось, что он рацио­налист и прагматик, но никак не фантазер. Рейснер считал, что его обя­занность как теоретика состоит в рационализации того стихийного со­циального опыта, который клубился над развалинами былой империи. Он был убежден, что среди мотивов, движущих его теоретическим созна­нием, на первом месте должны быть соображения политической целесооб­разности. И все же, несмотря на все это, Рейснер оказался в самом средото­чии процесса политико-правового мифотворчества. Причиной подобной вовлеченности было то, что методология и методика мифотворчества ока­залась тем самым инструментом, на который делали свою главную ставку ведущие архитекторы и строители Вавилонской башни советского строя.

      Рейснер трактует право как одну из идеологических форм, которая стоит в одном ряду с религией, искусством, моралью, философией. В этот список могла бы быть включена и мифология. И в данном случае совсем не важно, что она господствовала лишь в догосударственном, доклассовом обществе. Для Рейснера ее архаичность — не «минус», а «плюс», позволя­ющий усматривать в них сходные черты и отыскивать точки соприкосно­вения. «Право, — пишет он, имея в виду старое, классическое право, — есть социальный метод наиболее простого компромисса, построенного при помощи распределения власти и вещей по принципу равенства и не­равенства... При этом громадную роль играют свойственные правовой идео­логии фикции и фантазмы... этим усиливается косность права, которая получает возможность оторвать свою идеологию от действительности и при ее помощи оказать задерживающее влияние на развитие экономиче­ского процесса...».[3] Однако, будучи достаточно трезвым теоретиком, Рей­снер сознает, что любое право, в том числе и новое, советское, способно трансформироваться в правовую идеологию с мифологическими элемен­тами. Главное, чтобы рецидивы «буржуазности» и либерализма не проникли в правовую систему и не лишили ее пролетарской чистоты.

      Рейснер видит в истории современного права несколько этапов. Пер­вый, в сущности, внеправовой этап военного коммунизма, — это время социального хаоса, гражданской войны и тотального насилия. Ему на смену приходит время межклассового компромисса, когда советский правопоря­док вбирает в себя некоторые элементы старого, буржуазного права. Не­смотря на то что советское право несет в себе тенденцию к «затвердению», его история, как и история права вообще, есть история угасания, которое и произойдет с наступлением коммунизма.

      Новый режим, настроенный крайне непримиримо по отношению к религии, предлагает человеку в ответ на его психологическую потреб­ность в вере целый ряд духовных эрзац-форм, старательно декорированных марксистскими идеологами. Рудименты мифологического, фетишистского сознания обретают новое обличье в контекстах официальных идеологем и превращают массовое сознание в покорного проводника и исполнителя высшей воли политических вождей. Политико-правовые мифологемы по­зволяют многим людям спокойно, без угрызений совести двигаться по те­чению, а не против него, делать то, что не требует риска, и встречать наи­меньшее сопротивление со стороны окружающей среды. От них исходит

      178

      психологический соблазн конформно-бездумного существования в усло­виях несвободы. Они позволяют удовлетворяться преимуществами упро­щенной стадной жизни, без напряжения, без личной ответственности, с гарантией удовлетворения минимальных жизненных потребностей. Бла­годаря им «маленький человек» получает возможность ощущать падение как полет, рабство как свободу, а стадность как коллективизм и даже как соборность.

      Религия и право. Для Рейснера была очевидной необходимость выхода из внеправового состояния революционной аномии и постреволюционной разрухи. Острая нужда в строительстве правовой системы была обусловле­на тем, что другие регуляторы социальных отношений оказались либо ан­нулированы новой властью (религия), либо успели растерять в кровавых усобицах свой регулятивный, дисциплинарный потенциал (мораль и нрав­ственность). Поэтому Рейснер говорит о необходимости «юридизации наших отношений», о важности создания новых регулятивных форм, ко­торые могли бы вывести страну из состояния «войны всех против всех».

      Особенность этого процесса состояла в том, что право было вынуж­дено выходить из состояния социального небытия в одиночку. Новая власть не желала, чтобы оно опиралось на религию. Христианство, кото­рое некогда, в традиционном обществе, поддерживало правовые принципы и нормы, служило им прочной опорой, теперь было превращено богобор­ческой властью в чужеродное начало, подлежащее уничтожению. На смену вере в Бога пришла вера в «святость» революционного насилия и брато­убийственного кровопролития.

      Для Рейснера неприемлема старая, классическая правовая идеоло­гия, бережно относившаяся к дисциплинарному потенциалу религиозных норм. Он против союза государства и церкви и выказывает саркастическое отношение к любым попыткам сохранить в нормативной системе нового общества остатки религиозных форм. Крайне недоброжелательно он от­несся к той части православного духовенства, представители которого раз­работали метод перевода революционных идей на язык православия. Назвав себя «Живой церковью», они в угоду новой власти попытались со­единить несоединимое — христианство и богоборчество. Рейснер насмеш­ливо замечает: «Это даже имело бы весьма пикантный и оригинальный вид. Диктатура пролетариата могла бы или великолепно быть осенена по старому монархическому образцу "божьей милости", или по швейцарско-американским фасонам освятиться "присутствием божества". Наши народные комиссары, члены ЦИК и других учреждений приняли бы в ка­честве легкого дополнения к своим мандатам "благодать божью", а совет­ская обрядность, о которой еще недавно говорил тов. Троцкий, получила бы небольшую прибавку в виде хоругвей, икон и других "святых" симво­лов. Почем знать, может быть, живая или иная церковь охотно предложила бы свои исповедальни в качестве скромного дополнения к работе наших контрольных комиссий и рабоче-крестьянской инспекции наподобие того, как она действовала в старину, а святейший римский отец в своей неизреченной милости отрядил бы членов конгрегации святой инквизи­ции для того, чтобы обучить нас чтению в душах. Завершением всей этой картины могла бы быть новая церковная милость, погибшие борцы за ре­волюцию были бы перемазаны в мучеников и святых, и, кто знает, сокро­вища святого духа оказались бы так изобильны, что из гробов погибших

      179

      революционеров заструился бы елей, а у их останков начались бы чудеса... Нечего говорить, что церковь с готовностью объединилась бы с государ­ством и пошла на скрепление наших декретов силой непогрешимого ав­торитета вселенских соборов, самое же уголовное преступление зачислила в разряд различных грехов с соответственным адским возмездием...».[4] От­сюда, заключает Рейснер, остается совсем немного до создания «комму­нистической церкви» и «революционных таинств».

      Разумеется, ни о каком сращивании христианства с богоборчеством не могло быть и речи. Это понимали и истинные христиане, и сами комму­нисты. То, что предлагали «живоцерковники», было не просто абсурдом. Это была следующая ступень той лестницы, по которой отдельные пред­ставители российского православия готовились войти в состояние еще большей зависимости от государства. Только здесь православные иерархи обнаружили готовность перейти из подневольного положения рабства уже в состояние лакейства и даже холуйства по отношению к брутальной свет­ской власти. Это была лестница, ведущая не вверх, а вниз. Однако низко­поклонство не спасло «живоцерковников». Подобный сервилизм не уст­роил большевиков только потому, что они имели собственный замысел развития отношений между религией и государством, предполагавший, что секулярный Левиафан, безбожное государство, должно единовластно господствовать в духовном пространстве новой империи.

      Надеясь построить новую правовую систему без опоры на религию, Рейснер не считал себя авантюристом. Его не пугало то, что его созида­тельный пыл направлялся против фундаментальных онтологических прин­ципов человеческого бытия. Между тем социокультурные нормы религи­озного, морального и правового характера прочно связаны между собой генетическими и функциональными зависимостями. Все вместе они пред­ставляют собой единый многоуровневый нормативный комплекс. В осно­вании этой «пирамиды» находятся религиозные нормы, соотносящиеся с абсолютными первоначалами сущего и должного. Их прямая связь с абсо­лютным авторитетом Бога избавляет индивидуальное сознание от трудно­стей выбора и защищает от искушений нарушить существующие запреты. Далее следуют нравственные нормы, требующие относиться к каждому человеку как родовому существу и предписывающие культивировать естест­венные узы братства со всеми представителями человеческого рода. На следующем уровне находятся моральные нормы, заставляющие чело­века в первую очередь отстаивать не свою духовную автономию, а интере­сы тех общностей, к которым он принадлежит. Увенчивается «пирамида» системой правовых норм, соответствующим образом оформляющих всю совокупность ранее упомянутых требований и придающих им вид рацио­нализированных юридических предписаний. В гипотезах, диспозициях и санкциях этих предписаний сфокусировано все семантическое, ценност­ное и дисциплинарное содержание нормативной «пирамиды». Поэтому попытка изъять из нее религиозные нормы равнозначна изъятию крае­угольного камня в фундаменте здания. Ее следует признать не просто не­целесообразной, но безумной, грозящей катастрофическим обвалом всей нормативной системы. Вся последующая история той нормативной системы,

      180

      одним из «архитекторов» которой был Рейснер, служит убедительным сви­детельством обреченности таких безумных проектов, каковым следует считать его проект создания секулярного, социалистического права.

      Рейснер стремится доказать, что между Ветхим Заветом и правом как таковым нет никакой связи, что Библии идея права не свойственна. Для него основным критерием права является способность обеспечивать ра­венство сторон и справедливость. С этих позиций он подходит и к догово­ру (завету) между Богом и израильским народом. Стремясь принизить Бога, он называет Творца неба и земли «племенным божеством», вассаль­ным господином, берущим на себя ряд обязательств по отношению к две­надцати коленам израилевым (обеспечить их плодородными землями, вы­соким естественным приростом народонаселения и т. д.). Народ в ответ также принимает обязательства по организации своего «экономического, юридического и даже санитарно-гигиенического быта».

      По мнению Рейснера, основной недостаток установленного договора состоит в том, что «совершенно не установлен способ обеспечения воз­можного иска со стороны верующей массы». Рейснер утверждает, что до­говор был нарушен одной из сторон — Богом, который обратился к непоз­волительному взыскиванию неустоек посредством насылаемых войн и бедствий. При этом израильскому народу не к кому было обратиться с жа­лобой на Бога. Никто ему не мог помочь в поисках правосудия и восста­новлении справедливости. То есть правовые отношения народа с Богом, имевшие форму договора-завета, оказались призрачными.

      Этот пассаж Рейснера, в котором Бог предстает как нарушитель Своего слова, пренебрегший установленным Им Самим договором, является не чем иным, как грубой фальсификацией. Рейснер искажает содержание библейского текста до неузнаваемости, переворачивая его смысл и трактуя белое как черное, а черное как белое. Между тем в Библии предельно ясно и отчетливо говорится о том, что Бог является носителем абсолютного блага и абсолютной справедливости. Кроме того, Он — безусловный хозяин Своего слова и если что-то обещает, то неизменно исполняет Свое обеща­ние. В Библии столь же ясно показано, как часто израильский народ нарушал завет верности Богу, как Бог его миловал, увещевал и давал многочислен­ные возможности для исправления ошибок и избавления от заблуждений.

      Рейснер двинулся по пути принижения завета между Богом и людьми, низведя его до уровня обычной договоренности обычных социальных субъектов. Он социологизирует акцию завета, элиминирует из нее все сак­ральное содержание. В результате создается иллюзия допустимости ситуа­ции, которая с библейских позиций выглядит абсурдной и кощунствен­ной: народ изображается потерпевшей стороной, имеющей право подать в суд на своего обидчика. Но поскольку в мире нет силы, которая могла бы рассудить конфликт между Богом и народом, то единственное, что остается теоретику-богоборцу, это объявить сам Ветхий Завет чем-то призрачным и нежизнеспособным.

      Подобная позиция Рейснера, естественная для советской России 1920-х годов и в то время воспринимавшаяся как вполне нормальная, те­перь не может оставаться без соответствующих комментариев.

      Отношение к Библии как к обычному, рядовому тексту открывала перед идеологами-коммунистами неограниченные возможности по фальсифи­кации любого из ее фрагментов, образов и смыслов. И Рейснер пользуется

      181

      этой возможностью. Им руководит прагматизм идеолога, состоящего на службе у диктаторского режима. Он способен в своих текстах искажать библейские смыслы до неузнаваемости. И он же при необходимости, для усиления своей аргументации, может использовать библейские образы. Так, он способен в библейских терминах говорить о расцвете новой совет­ской юриспруденции: «В этой области можно констатировать явление, со­вершенно подобное известному библейскому чуду. И если в свое время, согласно "святому преданию", ветхозаветному пророку удалось оживить целое поле мертвых костей, причем эти последние восстали вновь в образе людей, снабженных всеми свойствами человеческого тела и духа, то нечто подобное мы можем констатировать и в области нашей юриспруденции: правовая идеология воскресла».[5]

      В данном случае примечателен не только факт обращения Рейснера к Библии как источнику усиления аргументации, что было крайне нехарак­терно для той эпохи. Примечательна сама направленность этой аргумента­ции. Чтобы понять своеобразие данной ситуации, обратимся к первоисточ­нику и приведем полностью весь фрагмент из Книги пророка Иезекииля, на который сослался Рейснер. Иезекииль рассказывает: «Была на мне рука Господа, и Господь вывел меня духом и поставил меня среди поля, и оно было полно костей, и обвел меня кругом около них, и вот, весьма много их на поверхности поля, и вот, они весьма сухи. И сказал мне: сын человече­ский! оживут ли кости сии? Я сказал: Господи Боже! Ты знаешь это. И сказал мне: изреки пророчество на кости сии и скажи им: "кости сухие! слушайте слово Господне!" Так говорит Господь Бог костям сим: вот, Я введу дух в вас, и оживете. И обложу вас жилами, и выращу на вас плоть, и покрою вас кожею, и введу в вас дух, и оживете, и узнаете, что Я — Господь. Я изрек пророчество, как повелено было мне; и когда я пророчествовал, произо­шел шум, и вот движение, и стали сближаться кости, кость с костью своею. И видел я: и вот, жилы были на них, и плоть выросла, и кожа покрыла их сверху, а духа не было в них. Тогда сказал Он мне: изреки пророчество духу, изреки пророчество, сын человеческий, и скажи духу: так говорит Господь Бог: от четырех ветров приди, дух, и дохни на этих убитых, и они оживут. И я изрек пророчество, как Он повелел мне, и вошел в них дух, и они ожи­ли, и стали на ноги свои — весьма, весьма великое полчище. И сказал Он мне: сын человеческий! кости сии — весь дом Израилев. Вот, они говорят: "иссохли кости наши, и погибла надежда наша, мы оторваны от корня". Посему изреки пророчество и скажи им: так говорит Господь Бог: вот, Я открою гробы ваши, и выведу вас, народ Мой, из гробов ваших, и введу вас в землю Израилеву... И вложу в вас дух Мой, и оживете, и помещу вас на земле вашей, и узнаете, что Я, Господь, сказал это — и сделал, говорит Господь» (Иез. 37, 1 — 14). Каков же истинный смысл этого библейского текста, и как он соотносится с тем толкованием, которое придал ему Рейснер?

      То, о чем говорит пророк, имеет двоякое значение. Первое, букваль­ное, касается судьбы древнееврейского народа, разделившегося на две части (Израиль и Иудею), духовно омертвевшего и, казалось бы, совершенно погибшего. Бог говорит через Своего пророка, что Он в силах возродить этот народ и вернуть его к полноценной духовной жизни. Другое толкование

      182

      имеет расширенный, аллегорический характер и касается любого из народов земли, не имеющего веры в единого Бога или утратившего ее. Если Бог поже­лает, то вдохнет в этот народ Свой Дух и возродит его из праха и ничтожества.

      И вот этот библейский сакральный образ воскресения из мертвых был в книге Рейснера введен в сугубо секулярный идейно-теоретический кон­текст. Им при этом двигало стремление сообщить повышенную значи­мость делу создания новой правовой науки. Не случайно он говорит не об ее возрождении, а об ее «воскресении». Ему хотелось придать максималь­ную основательность совершающемуся событию, опереть его на нечто прочное, фундаментальное. А поскольку фундаментальнее Библии ничего нет, то он и прибег к ее помощи.

      Разумеется, этот шаг выглядит достаточно странно для теоретика-атеиста. Более того, он, по сути, бесполезен. В Священном Писании ска­зано: «Ибо если это предприятие и это дело — от человеков, то оно разру­шится, а если от Бога, то вы не можете разрушить его» (Деян. 5, 38-39). Та правовая идеология, над созданием которой трудился Рейснер, была не от Бога, а «от человеков». Ее смыслы были бесконечно далеки от Божьих замыслов. И никакие ссылки на Библию не могли спасти ее от неизбежного поражения.

      Если кто-либо спросит: «Почему созданная Рейснером конструкция правовой идеологии обрушилась?» — этот вопрос будет равнозначен дру­гому: «Почему проект построения Вавилонской башни оказался обречен?». Ответы на эти вопросы мы находим в Библии. Обе эти конструкции разру­шились потому, что шли вразрез с фундаментальными принципами бытия, заданными Богом и с предельной отчетливостью сформулированными в библейском декалоге. Та система права, которую надеялся выстроить Рей­снер, была на самом деле системой неправа, которое не предостерегало и не защищало людей от темных соблазнов, а, напротив, толкало их на путь богоборчества, лжи, убийств, воровства, прелюбодеяний и всего того, что Бог запрещает делать. А это значит, что такая система была с самого начала обречена. Прошло некоторое время, и история в очередной раз обнаружи­ла свою склонность к «иронии», т. е. к неожиданным парадоксам. Вместо ожидаемого прорыва вперед совершился исторический откат российского общества назад, в доправовое состояние, при котором государство, при­званное по своей природе оберегать основы цивилизованности, охранять жизнь, свободу и собственность граждан, превратилось в орудие их изъя­тия и уничтожения.

      Сегодня, как и около ста лет тому назад, Россия вновь выбирается из-под обломков. Тогда, в 1920-е годы, это были обломки империи, кото­рую создал Петр Великий. Ныне это обломки советской империи. И сегодня так же, как и во времена Рейснера, страна вынуждена проводить радикаль­ную реконструкцию политико-правовой системы. Это обстоятельство за­ставляет правоведов, социологов, историков, философов с пристальным вниманием всматриваться в очертания артефактов, рожденных в переход­ные эпохи прошлого, в надежде извлечь из них и окружающих их контек­стов хотя бы что-нибудь полезное и поучительное.

      [*] Работа выполнена на основе вступительной статьи к изданию трудов М. А. Рейснера, которое готовится в Санкт-Петербургском издательстве «Юридический центр Пресс».

      [**] Доктор социол. наук, профессор, ведущий научный сотрудник Социологического института РАН.

      От редакции. Публикуя острополемическую статью В. А. Бачинина в «отраслевой» рубрике, редакция, конечно, осознает ее заведомо дискуссионный характер. Журнал готов предоставить свои страницы исследователям, придерживающимся иной точки зре­ния на творчество Михаила Андреевича Рейснера. Это тем более уместно, что в яркой и хлесткой статье проф. Бачинина (написанной в стиле, напоминающем работы самого М. А. Рейснера) отсутствует подробный библиографический аппарат, который позволил бы читателю убедиться в бесспорной аутентичности авторской трактовки, с одной сторо­ны, и комментируемых текстов — с другой.

      [1] Бачинин В. А. Неправо (негативное право) как категория и социальная реалия // Государство и право. 2001. № 5. С. 14-20.

      [2] Гегель Г. В. Ф. Философия права. М., 1990.

      [3] Рейснер М. Л. Право. Наше право. Чужое право. Общее право. М.; Л., 1925. С. 254.

      [4] Там же. С. 38.

      [5] Там же. С. 6.

    Информация обновлена:22.03.2007


    Сопутствующие материалы:
      | Книги, статьи, документы 
      

    Если Вы не видите полного текста или ссылки на полный текст статьи, значит в каталоге есть только библиографическое описание.

    Copyright 2002-2006 © Дирекция портала "Юридическая Россия" наверх

    Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
    Rambler's Top100 Яндекс цитирования

    Редакция портала: info@law.edu.ru
    Участие в портале и более общие вопросы: reception@law.edu.ru
    Сообщения о неполадках и ошибках: system@law.edu.ru