Учиться в России!
Регистрация »» // Логин:  пароль:

Федеральный правовой портал (v.3.2)
ПОИСК
+ подробный поиск
Подняться выше » Главная/Все статьи/

Дело о Президентском обращении к народу 20 марта 1993 года.


Белкин, А. А.
Дело о Президентском обращении к народу 20
марта 1993 года.
//Правоведение. -1994. - № 3. - С. 48 - 63
  • Статья находится в издании «Правоведение.»

  • Материал(ы):
    • Дело о Президентском обращении к народу 20 марта 1993 года [Журнал "Правоведение"/1994/№ 3]
      Белкин А.А.

      Дело о президентском обращении к народу 20 марта 1993г. представляет собой интерес прежде всего как факт политической истории современной России. А потому и перипетии этого, — позволим себе предположить: редкостного для конституционной юстиции дела, — предмет не столько юриспруденции, сколько истории и политологии. Но это вовсе не умаляет значения дела в плане исследования логики и техники правосудия по конституционным вопросам, хотя начать надо все же с предыстории конституционного конфликта, зародившегося еще на седьмом Съезде народных депутатов Российской Федерации.1

      1. Седьмой Съезд народных депутатов Российской Федерации принял постановление «О стабилизации конституционного строя Российской Федерации» от 12 декабря 1992г.2 В нем на 11 апреля 1993г. был назначен всероссийский референдум по основным положениям новой Конституции Российской Федерации, и это в общем-то рассматривалось общественностью и средствами массовой информации как некий компромисс, удачно достигнутый законодательной и исполнительной властями при посредничестве Конституционного Суда. Назначение референдума по указанному вопросу отвечало, казалось бы, как предложениям Президента, изложенным в докладе, сделанном в первый день Съезда,3 так и мнению Конституционной комиссии, высказанному в выступлении ее ответственного секретаря О. Г. Румянцева.4

      Однако в действительности, как показали события, происшедшие после седьмого Съезда, названное Постановление ни в коей мере не было компромиссом, как не было уже первичным содержанием проблемы референдума принятие новой Конституции. Независимо от формулы референдума, цель его состояла для президентской команды в одном — получить поддержку населения для властвующей группировки, олицетворяемой Б. Н. Ельциным. И это совершенно откровенно было раскрыто в переломный момент седьмого Съезда, когда 10 декабря 1993г. Б. Н. Ельцин предварил очередное заседание своим Обращением к гражданам России и ко всем избирателям: «Я предлагаю Съезду принять решение о назначении всенародного референдума на январь 1993 года со следующей формулировкой: „Кому вы поручаете вывод страны из экономического и политического кризиса, возрождение Российской Федерации: нынешнему составу Съезда и Верховного Совета или Президенту России?».5

      10 декабря 1992г. явилось, таким образом, репетицией 20 марта 1993г., репетицией очередного шага «ультимативной политики», но в интересах настоящего комментария остановимся только на двух моментах данного события.

      Во-первых, всероссийский референдум (опять-таки независимо от его формулы) был определен как инструмент преодоления политического кризиса,6 хотя понятно, что президентской стороной избирался все же наиболее выгодный (или единственно выгодный?) инструмент. Пусть так, но, по авторитетному свидетельству Председателя Конституционного Суда В. Д. Зорькина, «народ имеет право на референдум». И Съезд, во многих выступлениях депутатов отвергавший предложения о референдуме, все же в конечном счете (не без манипуляций Р. И. Хасбулатова и В. Д. Зорькина) на референдум согласился, хотя сама его формула уже стала не столь острой, как того требовал Б. Н. Ельцин, и была замаскирована под «основные положения новой Конституции». Но следует тем не менее иметь в виду, что как бы ни противились тому депутаты, Съезд все же конституировал референдум «доверия» и «досрочного прекращения полномочий», сделав это, правда, в форме отмененного спустя один день ограничительного дополнения к ч. 2 ст. 1 Закона РСФСР о референдуме.8 В результате седьмой Съезд простым, а не квалифицированным большинством признал возможность проведения соответствующих референдумов без внесения каких-либо поправок данного толка в Основной Закон Российской Федерации.

      Во-вторых, заметным элементом развития событий на седьмом Съезде было «посредничество» Конституционного Суда (или, скорее, Председателя Конституционного Суда В. Д. Зорькина). Эта роль была весьма благоприятно расценена различными политическими группировками, однако сразу же раздались и трезвые голоса, указавшие на то, что Конституционный Суд по сути дела переступил границы своего назначения.9 Во всяком случае, предложения об обращении в Конституционный Суд для оценки действий Президента 10 декабря 1992г.10 не были услышаны прежде всего самим Судом. Экстремальность обстановки в дни седьмого Съезда может, конечно, многое и объяснить и оправдать. Но, полагаем, что и в тех условиях Конституционный Суд мог найти приемлемые процессуальные формы для квалификации тех вопросов, которые позднее возникли в связи с 20 марта 1993г. и референдумом 25 апреля 1993г.11

      Позднее, в Послании Верховному Совету Российской Федерации «О состоянии конституционной законности в Российской Федерации» от 5 марта 1993г. Конституционный Суд вынужден был вновь обратиться к обоснованию своей роли в ходе седьмого Съезда. Характерно, что о «присоединении к законодательной инициативе» здесь уже речи не было. В Послании говорилось: «По инициативе Съезда Конституционный Суд, выполняя свою конституционную обязанность по защите конституционного строя и руководствуясь полномочиями, предусмотренными статьей 165-1 Конституции Российской Федерации, статьями 1, 2, 80 и другими Закона о Конституционном Суде Российской Федерации, принял участие в разрешении этого конфликта. Достигнутое соглашение законодательной и исполнительной властей нашло отражение в постановлении Съезда "О стабилизации конституционного строя Российской Федерации"».12

      Несомненно, Суд пытался в этом доводе придать своим действиям на седьмом Съезде некую предустановленную Законом о Конституционном Суде форму. Однако ознакомление с названными статьями показывает, что соответствующее утверждение Суда было совершенно искусственным и даже «трюкаческим»: как иначе в официальном документе понимать ссылку на «другие» статьи? Суд продемонстрировал в этом документе тенденцию к последующему оправданию своих действий путем использования того обстоятельства, что действия Конституционного Суда не подлежат юридическому оспариванию. Но это одна сторона вопроса. Другая же заключается в том, что такая позиция Суда очень скоро пришла в противоречие с необходимостью «осуждения» одной из сторон, которые пытался примирить Конституционный Суд.13

      Восьмой Съезд народных депутатов Российской Федерации, как известно, продолжил дискуссию о референдуме. Было принято постановление восьмого Съезда «О всероссийском референдуме» от 13 марта 1993 г., которым проведение ранее назначенного референдума признавалось «в настоящее время» нецелесообразным.14 Было также принято постановление Съезда «О внесении изменений и дополнений в Конституцию Российской Федерации по вопросу, связанному с возможностью досрочных выборов народных депутатов Российской Федерации и Президента Российской Федерации» от 13 марта 1993г., которым Верховному Совету поручалось «рассмотреть вопрос о целесообразности разработки проекта» соответствующего Закона.15 Как видим, в соревновании Съезда и Президента настойчиво муссировавшийся вопрос опять-таки получил отрицательную оценку Съезда, но уже напрямую связывался с необходимостью внесения конституционных поправок. Наконец, посредничество Конституционного Суда на восьмом Съезде уже не было востребовано, хотя В. Д. Зорькин и пытался оживить этот мотив.16 Наоборот, — «законодательная инициатива» В. Д. Зорькина на седьмом Съезде была оценена во многих выступлениях на восьмом Съезде как участие Конституционного Суда в нарушении Основного Закона.17

      Таким образом, предыстория рассмотрения дела о 20 марта 1993г. заранее поставила Конституционный Суд в крайне щекотливое положение между рассчитанной на всяческое затягивание решительных шагов политикой Съезда и ультимативной политикой Президента. Можно было бы поздравить Конституционный Суд с провозглашенным в его Послании тезисом: «Кризисное состояние конституционной законности вызвано не столько несовершенством самой Конституции, сколько игнорированием ее положений государственными властями и их представителями», однако противостоять этому Конституционный Суд уже не был способен. Не мог Конституционный Суд предотвратить и президентские ультиматумы. Уже при самом окончании восьмого Съезда Б. Н. Ельцин пообещал: «Если не будут приняты высказанные мной предложения, то Президенту придется искать еще какие-то дополнительные меры того, чтобы обеспечить стабильность».18

      2. Не беремся гадать, какие оценки получит фигура Б. Н. Ельцина в последующем историческом освещении, — скорее всего противоречивые, — но его Обращение

      20 марта 1993г. уже сегодня вполне определенно можно назвать провокационным. Возможно, Верховный Совет мог бы в сложившейся ситуации избрать более хитроумную тактику, но и упрекать его за действия, последовавшие за президентским Обращением, с юридических позиций, кажется, нет оснований.

      Верховный Совет Российской Федерации принял постановление «Об Обращении Президента Российской Федерации к гражданам России 20 марта 1993 года» от

      21 марта 1993г.19 В этом документе Верховный Совет постановил «обратиться... в Конституционный Суд Российской Федерации с запросом о проверке конституционности действий и решений Президента Российской Федерации».

      При этом, — что является отнюдь не маловажным моментом, — Верховный Совет не просто «усомнился» в конституционности Обращения Президента, но по сути дела прямо определил этот акт в качестве неконституционного: «как покушение на конституционные основы российской государственности». И здесь мы сталкиваемся с проблемой, к решению которой, как полагаем, российская конституционная юстиция оказалась не готова. Дело в том, что «неконституционность» акта (акции) — это чрезмерно широкое понятие, охватывающее слишком различные в политико-правовом плане «нарушения» Основного Закона или «коллизии» с ним.

      Для размышлений на эту тему есть, однако, более подходящий повод — Заключение Конституционного Суда «О соответствии Конституции Российской Федерации действий и решений Президента Российской Федерации Б. Н. Ельцина, связанных с его Указом "О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации" от 21 сентября 1993 года № 1400 и Обращением к гражданам России 21 сентября. 1993 года» от 21 сентября 1993 г.20 Сейчас же, в связи с делом о 20 марта, отметим следующее. Президентское обращение по своему содержанию являлось таковым, что Конституционному Суду просто не было нужды прибегать к сколько-нибудь сложной логико-интерпретационной работе. Введение особого порядка управления, изменение разграничения компетенции между федеральными органами, отказ от верховенства закона, придание приоритета указам Президента, назначение Президентом референдума на 25 апреля 1993г. (по содержанию и процедуре), непосредственная подотчетность глав исполнительной власти Президенту и Правительству — все это однозначно и «наглядно» противоречило Конституции Российской Федерации, Федеративному договору и ряду законов Российской Федерации. И роль Конституционного Суда в обсуждаемом заключении была исключительно «констатирующей».21

      И все же в содержании Заключения Конституционного Суда по делу о 20 марта полезно выделить ряд моментов.

      Во-первых, комментируемое Заключение Конституционного Суда замечательно тем, что Суду все же пришлось выбирать между «правом» и «законом». В преамбуле к Заключению Суд, правда, высказался о своей солидарности с Президентом, непревзойденным, как известно, поборником права, и еще раз напомнил о ранее принятых Судом документах. Но вместе с тем Суд подступил уже к той границе, за которой на Руси испокон веку определялось: или наверняка становиться подлецом, или службу лучше оставить.

      На первое — хвала ему! — Суд не пошел, хотя у него была прекрасная возможность «прикрыться» той же самой Конституцией. Ведь воспроизвел же Конституционный Суд в своем Заключении ранее высказанное мнение о том, что «положение усугубляется односторонним толкованием части второй статьи 104 Конституции о правомочности Съезда народных депутатов принять к своему рассмотрению и решить любой вопрос, отнесенный к ведению Российской Федерации». Да и подходящую идеологию подыскать не так уж трудно. Выступил же С. С. Алексеев как раз в те самые дни с утверждением, что «Президент связал и протянул дальше нить права: он реализует фундаментальные основы действующей Конституции и дает возможность народу осуществить свое естественное неотъемлемое право самому вершить свою судьбу».22 И надо признать, что общественность к жонглированию «фундаментальными основами» уже привыкла. Общественность даже радуется этому, как улыбке Чеширского кота. Но вопрос этот в связи с конституционной юстицией заслуживает более обстоятельного обсуждения. Сейчас же ограничимся ссылкой на интервью с судьей Конституционного Суда Б. С. Эбзеевым, данным в связи с делом о 20 марта: «Нужно, наконец, осознать одну простую истину... Вот эта мысль: наконец-то мы поняли, что нужно соблюдать до последней буквы нашу Конституцию. Жаль, конечно, что только теперь, в период экстраординарных ситуаций, начинаем обращаться к подобным мыслям. А ведь без реализации их, этих простых данностей, в нашей социальной, правовой, политической практике развиваться нормально, как цивилизованное общество, мы не в состоянии».23

      Во-вторых, Заключение Конституционного Суда, справедливое и категорическое по отношению к частным моментам президентского Обращения, оставило последнее все же без оценки в целом как акции ультимативной политики. Конституционный Суд выносил свой вердикт, как записано в самом тексте Заключения, на основании ст. 74 и 79 Закона о Конституционном Суде. Но обе эти статьи, пусть, может быть, в недостаточно прозрачной логически форме, все же говорят о том, что результатом заключения должен быть вывод о конституционности или неконституционности «действий и решений». Еще «решительнее» звучала ст. 165-1 прежней Конституции Российской Федерации: Конституционный Суд дает заключение «о наличии оснований для отрешения от должности соответствующего федерального должностного лица». Однако Суд «осмелел» как бы не до конца.24 Констатировать наличие оснований для отрешения Президента от должности Суд не смог,25 ибо в «демократической» России это было бы столь же невозможно, как если бы Государственная дума Российской империи, собравшись на свое первое заседание, постановила ввести в России республиканское правление.

      Судья Конституционного Суда Э. М. Аметистов в особом мнении по комментируемому делу отметил: «...установив факт неконституционности действий и решений Президента, Конституционный Суд, вслед за этим, обязан был решить, является ли степень такой неконституционности достаточной для того, чтобы служить основанием для его отрешения от должности или приведения в действие иного специального механизма его ответственности. Суд, однако, не поставил и не дал ответа на этот вопрос в своем заключении и, следовательно, лишился права дать самое заключение».26

      С этим мнением надо частично согласиться. Критика Э. М. Аметистова тем более обоснованна, что Верховный Совет в своем обращении в Конституционный Суд прямо связал акцию Президента со ст. 74 Закона о Конституционном Суде, что предопределяло и характер последующих действий Суда. Однако «предусмотрительность» закона еще не гарантия его адекватности предусмотренным в нем обстоятельствам, и особенно в той ситуации, когда закон уже несет в себе логическую порочность. Ст. 165-1 Конституции и ст. 74, 79 Закона о Конституционном Суде по сути дела возлагали на Суд функцию не экспертизы (определения соответствия действий и решений конституционным нормам), а определения санкции (отрешения от должности), в то время как формально применение этой санкции принадлежало Съезду. Ст. 79 (часть первая) Закона о Конституционном Суде гласила, что соответствующее заключение Суда «обязывает в случае установления таких действий и решений признавать их конституционность или неконституционность в соответствии с данным Конституционным Судом РСФСР заключением». Это положение можно было бы при желании интерпретировать иначе, не как в особом мнении Э. М. Аметистова, а как требование «соответствия» мотивов применения санкции перечню фактов, установленных Судом. Однако часть вторая ст. 79 (заключение, имеющее консультативное значение) ясно показывает, что в части первой речь шла именно об императивном, по существу обязывающем к исполнению заключении, и, следовательно, роль Съезда сводилась уже исключительно к исполнению.

      Нам неизвестно, обсуждал ли сам Конституционный Суд указанную коллизию, но, в пределах анализа принятого Заключения, полагаем, что Суд разрешил ее совершенно правильно в пользу приоритетности соответствующей юрисдикции Съезда. О такой приоритетности свидетельствовали три положения Конституции. Ст. 104 (п. 13 ч. 3) относила отрешение Президента от должности «к исключительному ведению Съезда». Ст. 121-10 (ч. 2) предусматривала, что решение об отрешении принимается «по инициативе» Съезда, Верховного Совета или одной из его палат. Ст. 121-6 говорила о «немедленном прекращении» полномочий Президента без какого-либо упоминания о требуемом заключении Конституционного Суда.

      Другое дело, что в Заключении Конституционного Суда о данной коллизии ничего не говорилось, а отсутствие такого вывода в свете части первой ст. 79 Закона о Конституционном Суде никак не объяснялось.27 И это заставляет думать, что наши рассуждения о названной коллизии являются чем-то вроде варианта, обсуждаемого при разборе уже сыгранной игры. А для Конституционного Суда первостепенной была другая, чисто политическая причина: стремление продолжить линию на максимально возможное примирение конфликтующих сторон и тем более в условиях, когда президентская сторона прибегает к хитроумным провокациям.28 В выступлении на девятом Съезде В. Д. Зорькин сказал, в частности: «Должен быть услышан призыв Конституционного Суда к Президенту, к Съезду народных депутатов и Верховному Совету Российской Федерации найти конституционные средства и способы выхода из кризисного состояния, добиться нормализации общественно-политической обстановки в стране. Стремление сторон использовать крайние меры, такие, как отрешение Президента от должности, с одной стороны, и фактически отстранение от власти законно избранного всеобщим голосованием Съезда народных депутатов и Верховного Совета, с другой — могут привести к катастрофическим последствиям для конституционного строя России, вызвать социальный взрыв».20

      Но это, так сказать, отдельная, уже ставшая историей ситуация, хотя она дает повод поставить резонный вопрос: целесообразно ли вообще было возлагать на Конституционный Суд функцию, которая, как отмечалось выше, по существу выглядела в Конституции и Законе о Конституционном Суде как «предрешение санкции»? Это было бы нецелесообразным по ряду причин.

      Во-первых, отрешение от должности высших должностных лиц не может представлять собой процедуру, которая подчинялась бы исключительно юридической логике, юридическим критериям. В любом варианте отрешение от должности есть политико-конъюнктурный акт, который должен всецело связываться с политической же ответственностью за это не судебного, а иного органа, наделяемого конституцией правом на отрешение. «Степень неконституционности», — как выразился Э. М. Аметистов, — это, по сути дела, не юрисдикционная, а исключительно политическая оценка, при которой юридически значимые факты выступают лишь попутным условием к политическим обстоятельствам.

      Во-вторых, «чрезмерно юрисдикционная» роль персонально-несменяемого Конституционного Суда входит в противоречие с принципом периодически-выборного замещения высших государственных должностей. Единожды произведенное отрешение от должности отнюдь не означает, что политическая циркуляция не может возвратить отрешенное лицо к прежней или близкой к ней должности. Но отсюда с немалой вероятностью можно ожидать, что в политический процесс заранее закладывается возможная и житейски понятная напряженность отношений между таким лицом и Конституционным Судом.

      В-третьих, законодательные положения, подобные нормам, об отрешении, всегда сочиняются не в предвидении наступления, а, наоборот, как бы ненаступления соответствующих событий, и потому отличаются крайней туманностью содержания и условий осуществления. Высшему представительному органу власти, например, такая туманность не мешает принять необходимое решение в силу законодательного авторитета органа и политической гибкости парламентских процедур и обыкновений. Судебный же орган всегда способен подвергнуться критике по причине сомнительной интерпретации неоднозначных формулировок.30

      Последнее, кстати, демонстрирует еще один ответ В. Д. Зорькина депутату А. Е. Шабаду. Депутат, сославшись на дело, рассмотренное Конституционным Судом 19 марта 1993г.,31 заявил: «Не желает ли Конституционный Суд в порядке инициативы согласно ст. 74 Закона о Конституционном Суде принять по этому поводу не постановление, а заключение, которое дало бы ход механизму по привлечению к ответственности лица должностного, высшего государственного, систематически нарушающего Конституцию Российской Федерации? Я имею в виду господина Хасбулатова...». Ответ В. Д. Зорькина был весьма плохо сопряжен с вопросом, и все же ответ по-своему примечателен: «Да, извините, еще один момент. Вы призываете теперь решить это в порядке ст. 74. Уважаемый народный депутат! Вы приняли Закон о Конституционном Суде, а ст. 74 прямо запрещает Суду: то, что является предметом ходатайства, в заключении не может быть рассмотрено».

      Часть 3 ст. 74 Закона о Конституционном Суде звучала между тем иначе: «Конституционному Суду РСФСР запрещается давать заключения по вопросам, которые могут быть предметом рассмотрения в его заседании по делу о конституционности нормативного акта или обыкновения правоприменительной практики». Сформулирована эта часть была не слишком-то вразумительно, что явно обнаруживалось ч ее сопоставлении с рядом положений действовавшей Конституции РФ и самого Закона о Конституционном Суде. Но если обратиться к рассматриваемой сейчас ситуации, то надо сделать вывод, что В. Д. Зорькин в своем ответе А. Е. Шабаду произвел, несомненно, смысловую инверсию ч. 3 ст. 74. Если сам Закон говорил здесь о возможном предмете ходатайства, то В. Д. Зорькин по сути дела (как следует из контекста вопроса-ответа) превратил этот предмет в рассматриваемый или даже уже рассмотренный.32

      Полагаем, что подобного запрета ст. 74 не устанавливала, но в свете этого возникает и другой небесполезный для «разбора игры» вопрос: не мог ли Съезд потребовать от Конституционного Суда «завершения» рассмотрения дела, т. е. предложить Суду определиться в отношении наличия или отсутствия оснований для отрешения Президента от должности?

      И действительно, в выступлении депутата Г. В. Саенко на втором заседании девятого Съезда прозвучал именно такой вариант: «Я предлагаю в нашем решении обратиться с просьбой к Конституционному Суду дать заключение о наличии оснований для постановки по инициативе Съезда вопроса об отрешении его (Президента.— А. Б.) от должности согласно ст. 121-10». Однако Г. В. Саенко был, видимо, все же далек от заблуждений, поскольку продолжил это выступление следующим образом: «Если это будет продолжительно, то я предлагаю сегодня Съезду согласно статье 121-6... определить процедуру отрешения». Ну, а закончил депутат выступление уж и вовсе решительным призывом: «Если мы мужчины, давайте наберемся мужества перед своими избирателями, своей совестью и примем единственно верное решение о прекращении действия полномочий нашего Президента».33

      Возможно, что не только Г. В. Саенко не заблуждался в отношении Конституционного Суда, а потому и поддержки предложению о дополнительном обращении в Конституционный Суд на Съезде не высказывалось почти до самого начала голосования об отрешении. Однако еще до этого, на четвертом заседании, В. Д. Зорькин был вновь вызван на трибуну и заявил следующее: «Мы вчера высказали свою точку зрения, она была выражена в докладе Конституционного Суда Съезду народных депутатов, и в принципе по существу нам нечего прибавить и нечего убавить. Я могу только еще раз подтвердить, что ввиду сложившихся обстоятельств мы рассматривали вопрос в соответствии со ст. 165-1 Конституции Российской Федерации и в соответствии со ст. 74 Закона о Конституционном Суде РСФСР. Но мы не конечная инстанция в этом вопросе. В конечном счете решает Съезд».34

      Таким образом, В. Д. Зорькин по сути дела признал, что Заключение Конституционного Суда по делу о 20 марта было «оборванным» и Суд от выполнения задачи «предварительной» инстанции уклонился.

      Наконец, нельзя не обратить внимания на то, что данная тема вновь зазвучала на пятом заседании девятого Съезда, перед голосованием о включении в повестку Съезда вопроса об отрешении Президента от должности. Депутат Г. И. Задонский (ревностный сторонник Б. Н. Ельцина) требовал направить-таки прежде голосования запрос в Конституционный Суд. Депутат Ю. М. Слободкин (столь же ревностный противник Б. Н. Ельцина) заявил: «Никакого нового заключения Конституционного Суда не требуется. Хватит трепать Конституционный Суд!» Он сказал: «Нарушено 10 фундаментальных положений Конституции Президентом в его Обращении 20 марта». И далее справедливо, на наш взгляд, Ю. М. Слободкин подчеркнул: «Решить вопрос — отстранять его (Президента.—А. Б.) от должности или нет за эти нарушения— это наша компетенция. Зачем же мы пытаемся переложить это на Конституционный Суд?» Но самое интересное содержалось, пожалуй, в отнюдь не эмоциональном выступлении депутата Б. А. Коновалова: «Если говорить о Президенте, то тут необходимо заключение Конституционного Суда. Поэтому Съезд, если он считает необходимым... Не было заключения об отрешении, не было... Так вот, если говорить о Президенте, то необходимо, чтобы Конституционный Суд дал заключение, что его действия выходят за рамки Конституции настолько серьезно, что требуют отрешения. Это необходимая по Конституции процедура».35

      Что же обнаруживают приведенные отрывки из депутатских выступлений? Прежде всего, конечно, то, что Конституционному Суду не удалось убедить депутатский корпус и общественность в безупречности своей позиции. Соответствующие положения Конституции и Закона о Конституционном Суде оказались все же слишком «тяжеловесными» для того, чтобы просто-напросто «отодвинуть» их. Но столь же ярко депутатские реплики обнаружили и отмеченную выше наивность возложения на Конституционный Суд «карательной» функции. Как именно должен был Конституционный Суд в обстановке марта 1993 г. определять «серьезность» нарушения Конституции? Совершенно ясным кажется, что такие оценки от Суда можно требовать только при схоластическом теоретизировании, но отнюдь не в плоскости практического подхода к потенциалу конституционной юстиции. И если депутаты все же обращались к этому вопросу (дать судебное «основание» для отрешения), то только в качестве зацепки в политической борьбе.

      В итоге еще раз отметим, что мнение Э. М. Аметистова было, конечно, формально верным. Но все же его вывод о том, что Конституционный Суд не имел права давать «оборванное» заключение, сомнителен. Конституционный Суд реализовал свое «составное» право оценить соответствие ультиматума Президента конституционным нормам. Для России одного этого уже очень много.

      3. Один из наиболее, казалось бы, неуязвимых критических откликов в связи с Заключением Конституционного Суда строился на том, что Суд рассматривал как бы нечто не бывшее, нечто такое, что юридическому анализу и не могло быть подвергнуто. И в первую очередь это постарался весьма пространно отметить сам Президент: «...вызывают сожаление действия Конституционного Суда. Он работал в последние дни очень активно, но рассматривались не указы Президента, не постановления Правительства или какие-либо другие государственные акты. Рассматривалось устное обращение Президента, с изложением политической платформы. Суд так торопился вынести решение, что не захотел подождать, когда выйдут сами документы, о которых я говорил. В России произносится немало речей на самом высоком уровне. Не припомню, чтобы хоть одна из них подверглась такому срочному и пристальному изучению суда. Тем не менее считаю, что подобные процедуры могут применяться только в одном случае: если в устном выступлении содержатся призывы к насильственному свержению строя и разжиганию розни».36

      Между тем Конституционный Суд рассмотрением Обращения от 20 марта создал серьезный юридический прецедент, который не должен потеряться и в будущем.

      Развернутое обоснование данного прецедента изложено в хорошо аргументированном выступлении Председателя Конституционного Суда В. Д. Зорькина на девятом Съезде народных депутатов Российской Федерации. Полемизировать с этим выступлением мы не видим никаких поводов. И останавливаемся сейчас, подчеркнем еще раз, на созданном Конституционным Судом прецеденте исключительно в плане его значения для последующего развития конституционной юстиции.

      Ст. 74 и 79 Закона о Конституционном Суде говорили о «действиях» и «решениях» Президента, по которым может быть дано заключение Конституционного Суда. Как заметил судья Конституционного Суда В. О. Лучин, «мы опять-таки оценивали не проект указа и, естественно, не сам указ, которого мы не видели, а именно обращение. И пришли к выводу, что обращение представляет собой решения и действия Президента».37

      Надо заметить, что Конституционный Суд столкнулся здесь с чужими огрехами. Параллельная терминология («действия и решения») создает иллюзию большей «юридичности» этой параллели, чем это есть на самом деле. Несомненно, как в обыденном, так и доктринальном языке решение также есть действие, и законодателю полезнее было бы употребить здесь уже проверенную формулу: действие и бездействие. Но Суд, во всяком случае, совершенно правильно подчеркнул, что предметом судебного заключения может быть любая публичная акция должностного лица, в какую бы форму она ни облекалась. В редкостно обстоятельной для газет публикации М. И. Пискотина образно и точно утверждалось, в частности: «Слово Президента, его Обращение к гражданам страны с изложением программы намечеиных им мер, если бы даже в нем не упоминались уже подписанные документы и принятые решения, само по себе является важнейшим действием. Это не только слово, но и дело.

      И поскольку оно существенным образом затрагивало конституционный строй, оно требовало соответствующей оценки со стороны Конституционного Суда».38

      Весьма небезынтересно в своем особом мнении попытался придать президентскому Обращению иную интерпретацию судья Э. М. Аметистов: «В Обращении Президента к гражданам России содержится оценка текущей политической ситуации в стране и излагаются меры, которые предполагается принять для обеспечения дальнейшего продвижения преобразований в политической, экономической и социальной сферах посредством издания Указа об особом порядке управления до преодоления кризиса власти. Таким образом, по своему содержанию и целям Обращение является политической декларацией о намерениях».

      В выступлении на девятом Съезде В. Д. Зорькин, однако, справедливо заявил, что, «исходя из смысла пункта третьего статьи 121-5 Конституции, мы считали, что Обращение Президента... это не просто намерения как таковые, а это уже обозначение действия и решения».39 И в другом месте выступления В. Д. Зорькин задал резонный вопрос: «Это просто обращение к народу или приготовление к антиконституционному изменению государственного строя?».

      Едва ли есть причина сомневаться в том, что Конституционный Суд расценивал президентское Обращение от 20 марта именно как приготовление. В том же выступлении В. Д. Зорькин говорил: «Обращение было произнесено перед народом России, а проект Указа был завизирован государственными должностными лицами 20 марта 1993г. Президент озвучивал фактически этот Указ. В Обращении он сказал: „Я принял решение, я подписал Указ". И зачитал основные положения этого Указа».43

      Сопоставляя особое мнение Э. М. Аметистова с решением (и его объяснением) Конституционного Суда, мы можем констатировать включение в логику рассмотрения дела о 20 марта двух известных категорий уголовного права: «обнаружение умысла» и «приготовление». Первая из них напрямую не упоминалась, но ссылки на «декларацию» и «намерения» придают интерпретации Э. М. Аметистова именно такой «извинительный» смысл. Но в том-то и дело, что криминальные аллюзии порождались опять-таки неопределенностью конституционных положений. Закрепляя в Основном Законе институт импичмента, законодатель и в материально-правовом, и в процессуальном плане подошел к регламентации соответствующих вопросов крайне поверхностно. Та лаконичность, которая, свойственна здесь Конституции США (ст. 1, раздел 3; ст. 2, раздел 4) в силу времени ее принятия и особенностей модификации,41 едва ли была оправдана для Российской Конституции. Можно сказать, что прежняя Конституция «называла» институт импичмента, но не определяла его, хотя и нынешняя Конституция России от 12 декабря 1993г. в этой части никак уж не лучше.42

      Нельзя, впрочем, сбрасывать со счетов и то, что конституционный институт импичмента не опирался ранее в России ни на какую практику. Собственно говоря, Конституционный Суд и начал создавать такую практику, но поступил не лучшим образом, привлекая к анализу дела, пусть косвенно, привычные конструкции уголовного права. Во всяком случае, в пределах импичмента проведение грани между намерением (обнаружением умысла) и приготовлением не может быть оправдано в силу самой природы публичных обязательств президента или иного высшего должностного лица. Отмеченные выше оценки М. И. Пискотина были в этом отношении гораздо адекватнее и самому институту импичмента, и конкретной ситуации.

      Определив Обращение от 20 марта как политическую декларацию о намерениях, Э. М. Аметистов, далее, констатировал в особом мнении, что, приняв Обращение к рассмотрению и дав заключение по нему, Конституционный Суд нарушил часть третью ст. 1 и п. 3 части первой ст. 77 Закона о Конституционном Суде, согласно которым не подлежат рассмотрению в Суде «политические вопросы».

      Вольному, конечно, воля, но упрекать Конституционный Суд за рассмотрение «политического вопроса» едва ли корректно уже хотя бы потому, что изобилие дефиниций «политики» и «политической материи» не позволяет установить сколько-нибудь строгие отграничения этих самых вопросов от других.

      Дело о 20 марта не более политическое, чем любое иное, рассмотренное Конституционным Судом. Если предметом рассмотрения в Суде в любой его функции являлась «конституционность», то ничего вне права просто не могло стать предметом рассмотрения Суда хотя бы по порядку постановки соответствующих вопросов. Запрет рассмотрения «политических вопросов» всего лишь выражал в тексте Закона столь же модную, сколь и фарисейскую идеологию отстраненности права от политики, но не предоставлял Суду никаких надежных критериев для соблюдения запрета.43

      Наконец, касаясь Обращения от 20 марта со стороны его «устной» формы, заметим, что и здесь Конституционному Суду инкриминировать, полагаем, нечего. Ведь не вызывала же ни у кого удивления издавна предусматривавшаяся законодательством возможность оглашения юридических актов посредством телевидения и радио.44 Но не вызвало бы, наверное, удивления и обращение в Конституционный Суд с просьбой о проверке конституционности акта, обнародованного таким способом. Трудно предположить подобную ситуацию, однако гипотетически она все же возможна.

      В особом мнении Э. М. Аметистова отмечено, что Суд рассматривал дело на основании, в частности, фонограммы телевизионного выступления Б. Н. Ельцина, аутентичность которой не была установлена, хотя по большому счету этот момент был необходим Э. М. Аметистову для того, чтобы притянуть за уши вывод о нарушении Судом ч. 6 ст. 32 Закона о Конституционном Суде, запрещающей Суду высказывать суждения о конституционности несовершенных действий. Однако заметим, в свою очередь, что ч. 4 ст. 75 Закона о Конституционном Суде никакого буквального требования об установлении аутентичности, естественно, не содержала, а говорила всего лишь о необходимости представления «доказательств соответствующих действий». Оценивать же «доказательность доказательств» — прерогатива самого Суда.

      Один из комментаторов рассматриваемого дела с вполне уместной иронией заметил: «...может ли законопослушный гражданин, уважающий своего Президента, воспринять как простую декларацию о намерениях его официальное Обращение к гражданам по телевидению, содержащее конкретные положения подписанного им указа об особом порядке управления. Само название указа и избранная форма его обнародования говорят о его чрезвычайности, срочности и нормативно-правовом значении».45 Добавим к этому, что никто почему-то никогда не заботился о том, чтобы обеспечить «законопослушному гражданину» условия установления аутентичности обнародованных актов, а если бы такой гражданин потребовал этого, то был бы, скорее всего, обвинен в непослушании или воспрепятствовании реализации соответствующих актов. И если «законопослушный гражданин» должен действовать в силу презумпции доверия к переданному по телевидению, то почему в этом должно быть отказано Конституционному Суду?

      К тому же не вправе ли был Конституционный Суд, рассматривая «устное» Обращение, действовать в порядке воспроизводства известного прецедента? Как вспоминает Б. М. Лазарев, «в первой половине дня 19 августа 1991 г., сразу после объявления по радио указа Г. Янаева и материалов ГКЧП, члены Комитета конституционного надзора, в то время находившиеся в Москве (5 человек), приняли Заявление, в котором перед Верховным Советом СССР как высшим, согласно Конституции, контрольным органом был поставлен вопрос о проверке наличия законных оснований для перехода полномочий Президента к вице-президенту и объявления чрезвычайного положения. Хотя цензура, введенная ГКЧП, вычеркнула три важных места из Заявления Комитета конституционного надзора, его передача по телевидению и опубликование на следующий день в газетах сыграли определенную положительную роль».46 И никаких возмущений в августе 1991 г. действия Комитета конституционного надзора до опубликования актов ГКЧП у «демократической» общественности не вызывали. Зато в марте 1993г. одна из центральных газет с сарказмом вопрошала: «Каких действий? Каких решений? Двадцать минут субботнего президентского телеэфира можно оценивать лишь с точки зрения Закона о средствах массовой информации на предмет наличия или отсутствия в данном сюжете (а это именно один из сюжетов ТВ, хотя и с участием главы государства) злоупотреблений свободой слова».47 Есть такая популярная манера российского политического поведения: притвориться дураком.4» Но вот в данном-то эпизоде 20 марта его инициаторы притворялись исключительно сами перед собой. Других-то дураков уже не было к тому времени.49

      4. В процитированной статье Б. М. Лазарева полезно обратить внимание еще на один момент: «Утром 21 августа секция государственного права Комитета, обсудив вопрос, единогласно высказалась за безотлагательное рассмотрение упомянутых актов на заседании Комитета и подготовку отрицательного заключения. Собравшийся почти сразу после этого Комитет решил принять акты о чрезвычайном положении к своему рассмотрению и рассмотреть их в кратчайшие сроки, то есть с отклонением от 15-дневного процессуального срока. Постановление Комитета было передано для опубликования».50 И опять-таки надо констатировать, что «демократическая» общественность по этому поводу никакой обеспокоенности нарушением Закона не выказывала. Но прямо противоположное имело место в марте 1993 г.

      Из особого мнения судьи Э. М. Аметистова: «Участники заседания Конституционного Суда по рассматриваемому делу не были своевременно уведомлены о заседании, им не были направлены в установленный срок соответствующие документы, чем была нарушена ч. 4 ст. 36 Закона о Конституционном Суде РФ, которая требует, чтобы уведомления о заседании Конституционного Суда, повестка дня заседания или ее проект, копии рассматриваемых документов были направлены участникам заседания не позднее чем за десять дней до начала заседания. Аналогичное нарушение имело место в отношении судей Конституционного Суда, поскольку согласно ч. 7 ст. 41 Закона о Конституционном Суде Российской Федерации уведомления о заседании Конституционного Суда, повестка дня заседания или ее проект, проекты постановлений, заключений и иных решений, а при необходимости и иные документы вручаются судьям Конституционного Суда не позднее чем за десять дней до начала заседания».

      Все в этом отрывке является, конечно, бесспорным в аспекте констатации фактов и их соотношения с текстом Закона о Конституционном Суде. И для пропрезидентской прессы ничего лучшего, чем особое мнение Э. М. Аметистова, и желать не надо было. Другой вопрос, как будут расцениваться эти факты в юридической ретроспективе при сопоставлении задач конституционной юстиции с конкретной ситуацией несоблюдения процессуальных норм.

      Газетный отчет передает соответствующий раздел выступления В. Д. Зорькина на девятом Съезде следующим образом: «Отвечая своим оппонентам на обвинения в адрес Конституционного Суда, Зорькин подчеркнул: в сложившейся ситуации он по-другому действовать и не мог. Президент сказал в своем выступлении: „В соответствии с Указом не имеют юридической силы любые решения органов власти и должностных лиц, которые направлены на отмену и приостановление указов и распоряжений Президента и постановлений Правительства". Как быть в этой ситуации Конституционному Суду? Собираться уже после того, как этот механизм был бы введен в действие? И только тогда запустить процедуру обсуждения этого Указа?»

      Такая позиция — оправданность обстоятельствами — формулировалась и юристами, поддержавшими действия Конституционного Суда, причем А. Гринберг определил положение, в котором оказался Суд, как «состояние крайней необходимости».51 Однако такое заимствование категории уголовного права лично нас «смущает». Во-первых, она адекватна условиям оценки внешне неправомерных действий обвиняемого субъекта, но, конечно, уж не юрисдикционного органа, который и призван к тому, чтобы определить наличие или отсутствие «состояния крайней необходимости». Во-вторых же, действия Конституционного Суда в марте 1993г. никакого вреда, который нуждался бы в оправдании крайней необходимостью, не причинили и не могли причинить. Сколь бы негативно в отношении Конституционного Суда не была в большинстве настроена пресса, но ни она, ни даже особое мнение Э. М. Аметистова не указали на то, что нарушение процессуальных норм нанесло ущерб объективности рассмотрения дела. Оправдание крайней необходимостью постоянно было присуще как раз президентским ультиматумам. Для Суда же, рассматривавшего политический конфликт в свете конституционных норм, ссылка на крайнюю необходимость была бы едва ли уместной и означала бы заранее признание Судом своих действий неправомерными.

      Область, применительно к которой вырабатывалось Заключение Суда от 23 марта 1993г., требует, несомненно, иных юридических категорий и конструкций. А. Гринберг правильно отмечает, что, как и Закон СССР о конституционном надзоре, Закон о Конституционном Суде, принятый в 1991 г., «еще по инерции самогипнотических заклинаний о правовом государстве также не предусмотрел ситуаций игры без правил и адекватных оперативных мер по защите конституционного строя».52 Об этом же говорил в своем выступлении на девятом Съезде В. Д. Зорькин: «. . .Закон о Конституционном Суде рассчитан на нормальную ситуацию в обществе, когда его полномочия не блокируются. Мы же действуем в обстоятельствах экстремального характера. Исходя именно из них, Суд и определил свои действия».

      Закон о Конституционном Суде оказался элементарно пробельным в смысле неполноты требуемых для него процедур,53 и Конституционному Суду, исходя из его статуса, не оставалось ничего другого, как заместить данный пробел созданием процессуального прецедента. Однако и прецедент, в свою очередь, нуждается в основаниях, и полагаем, что такие юридические основания у Конституционного Суда имелись.

      Во-первых, повторим, что перед Конституционным Судом уже был образец действий, созданный Комитетом конституционного надзора СССР в августе 1991 г., причем образец, не подвергавшийся критике ни тогда, ни после, и Конституционный Суд был вправе рассчитывать на понимание общественностью юридического тождества ситуаций августа 1991г. и марта 1993г. Но признание данного тождества противоречило политическим интересам той общественности, которая задавала тон в средствах массовой информации и составляла политическую базу президентской структуры. Была ли в этом «ошибка» Конституционного Суда? О вкусах не спорят. Но лично для нас оценка лежит в другой плоскости: Конституционный Суд проявил в марте 1993г. политическую и юридическую ответственность. Если бы Конституционный Суд принял другое, скажем «нейтральное», решение, то, будьте уверены, «демократическая» общественность никаких процессуальных нарушений не заметила бы, а особое мнение Э. М. Аметистова, скорее всего, не появилось бы на свет или уж, во всяком случае, не пропагандировалось бы в необыкновенных масштабах. Суд же, вопреки доминирующему общественному мнению, последовал авторитету известного прецедента или, воспользуемся выражением С. С. Алексеева, «связал и протянул дальше нить права».

      Но был, во-вторых, и еще один прецедент, созданный ранее действиями уже самого Конституционного Суда и также касавшийся вопросов процедуры. На международном научном семинаре в сентябре 1993г. судья Конституционного Суда А. Л. Кононов, говоря о компетенции Суда по ст. 165-1 действовавшей Конституции, «сослался на опыт Суда по делу о КПСС. Несмотря на возражения одной из сторон о том, что ходатайство народного депутата О. Г. Румянцева о признании неконституционности КПСС не могло быть рассмотрено Судом из-за отсутствия в Законе процедурных норм, Суд решил, что конституционной нормы о компетенции Суда достаточно для рассмотрения дела с использованием процедурных аналогий. В противном случае имел бы место отказ в правосудии».54

      Не станем утверждать, что проблемы дела о КПСС и дела о 20 марта «процессуально совпадают». Но нельзя не видеть и другого: допущенной Конституционным Судом возможности в известных пределах «подчинять» ход процесса задачам конституционной юстиции, что отнюдь не порицалось «демократической» общественностью, да и немалым числом правоведов так, как это случилось в марте 1993 г. Средства (процесс) никак не опорочивали в деле о президентском Обращении саму цель рассмотрения дела. К тому же те сроки, на нарушение которых ссылались критики Суда, имели «гарантирующее» значение для участников рассмотрения дела и самих судей. Но, как свидетельствует пресса того времени, никто из участников или судей, похоже, не заявлял прямо, что нарушенные гарантии как-то заметно ущемили его процессуальные интересы. В конце концов и сам Э. М. Аметистов не говорил о том, что нарушение установленных Законом сроков не позволило ему выработать самостоятельную позицию по президентскому Обращению от 20 марта.

      Отметим, в-третьих, что в отступлении от процессуальных норм с точки зрения предыдущей юридической традиции ничего столь «ужасного», как это показалось проельцинским кругам, в общем-то и нет. Ст. 345 российского УПК говорит, например, о «существенных нарушениях уголовно-процессуального закона», подразумевая наличие «несущественных», а ст. 308 российского ГПК в силу специфики отрасли конструирует еще более «мягкое» правило: «Нарушение или неправильное применение норм процессуального права является основанием к отмене решения лишь при условии, если это нарушение привело или могло привести к неправильному разрешению дела». А ведь никто из оппонентов Конституционного Суда, напомним еще раз, не заявлял, что допущенное Судом отступление от норм Закона действительно повлияло или могло повлиять на позицию Суда в оценке президентского Обращения. Ведь Суд рассматривал само Обращение, а констатация несоответствия «обещанного» в Обращении конституционным и иным нормам была безукоризненной.55

      Наконец, в-четвертых, Заключение Конституционного Суда от 23 марта 1993 г. и его критику нельзя анализировать в отрыве от того статуса Суда, который закреплялся прежним законодательством. Выступавшие на упомянутом международном научном семинаре указывали, в частности, что в силу ст. 165-1 действовавшей Конституции России Конституционный Суд в определенной мере получил санкцию на создание прецедентов и «творение права».56 Но думается, что Конституционный Суд изначально обрекался на это своей юстициарной ролью. Ст. 50 Закона о конституционном Суде однозначно определяла: «Решения Конституционного Суда РСФСР по всем подведомственным ему вопросам окончательны и обжалованию не подлежат». И это условие автоматически освобождало Конституционный Суд от буквалистского соблюдения процессуальных норм в обстоятельствах, когда их соблюдение противоречило иным задачам Суда, как он их понимал. Конституционный суд создавался одновременно как «единственная» и как «последняя» инстанция, решения которой могли подлежать уже только морально-правовой или, как в исследуемом случае, «исторической» ответственности. Конкретные живые судьи возложили эту ответственность на себя, и когда-нибудь, хочется верить, даже наша российская пресса воздаст им славу, а не хулу. Что ж, лучше поздно, чем никогда.

      5. Этические вопросы вообще особенно заметно сопровождали дискуссию по делу о 20 марта, хотя их не всегда, конечно, возможно отделить от сугубо юридических. Правильнее, пожалуй, сказать, что комментируемое дело скорее обозначило те проблемы, которые возникают при создании и интерпретации юридических норм, призванных обеспечить соблюдение судебно-процессуальной этики.

      В эпицентре таких вопросов оказался прежде всего сам Председатель Конституционного Суда В. Д. Зорькин. Все в том же особом мнении судьи Э. М. Аметистова скрупулезно перечислялось следующее. Во-первых, «непосредственно после телевизионного выступления Президента Российской Федерации Председатель Конституционного Суда от имени судей Конституционного Суда выступил на пресс-конференции в здании Верховного Совета Российской Федерации с изложением мнения относительно Обращения Президента. Затем он повторил свое выступление в 0 час. 30 мин. 21 марта 1993 года по Центральному телевидению. Из содержания этих выступлений следовало, что Председатель и судьи предварительно изучали и oбcyждали на своих совещаниях указанное Обращение и их мнение основывалось на результатах этого анализа. В третий раз Председатель Конституционного Суда высказал мнение по поводу Обращения Президента в своем выступлении в Верховном Совете Российской Федерации 21 марта 1993 года уже в ходе рассмотрения дела об Обращении Президента в Конституционном Суде. Фактами этих выступлений была нарушена часть третья статьи 20 Закона о Конституционном Суде Российской Федерации, в соответствии с которой судья не имеет права где-либо, кроме заседания Конституционного Суда, публично высказывать свое мнение о вопросе, изучаемом или принятом к рассмотрению Конституционным Судом, до принятия им решения по этому вопросу». Во-вторых, «участие Председателя Конституционного Суда совместно с другими высшими должностными лицами Российской Федерации в пресс-конференции 20 марта и в передаче по телевидению 21 марта, а также его выступление в Верховном Совете Российской Федерации были вызваны политическим заявлением Президента, являлись реакцией на это заявление и содержали, кроме выражения мнений по юридическим вопросам, ряд политических оценок и призывов, носили характер участия в политическом мероприятии. А это противоречит пункту 3 статьи 14 Закона о Конституционном Суде Российской Федерации, которая запрещает судье Конституционного Суда участвовать в политических акциях».

      В-третьих, «высказав заранее свою позицию и категорические оценки действий и решений Президента от имени судей Конституционного Суда, Председатель Конституционного Суда тем самым выразил свою заинтересованность, как и заинтересованность судей, от имени которых он выступал, в достижении определенных результатов рассмотрения дела. В соответствии с пунктом 3 статьи 27 Закона о Конституционном Суде судья обязан заявить самоотвод и подлежит по его просьбе освобождению от участия в рассмотрении вопроса в случае, если его объективность может вызвать сомнения вследствие его прямой или косвенной заинтересованности в исходе рассмотрения. Таких самоотводов, однако, заявлено не было».

      В возражениях на критику Конституционного Суда, опубликованных А. Гринбергом, в частности, говорится: «Создалась ситуация экстремальная. В таких случаях, не терпящих отлагательства, в особенности угрожающих невосполнимым ущербом, Председатель Конституционного Суда, как это предусматривает Закон (пункт 6 статьи 21), направляет соответствующим органам и должностным лицам требование о приостановлении действий, нормативных актов, решений, разъяснений, указаний и иных актов... до рассмотрения дела Конституционным Судом. Эту норму Закона о Конституционном Суде упорно не хотят замечать его критики. Но В. Зорькин действовал в соответствии с ней и вполне правомерно».57

      Данные возражения являются, на наш взгляд, совершенно правильными, хотя реализация ст. 21 (п. 6) осуществлялась все же, как явствует из выступления В. Д. Зорькина на девятом Съезде, по сути дела Судом, а не отдельно его Председателем. («Это было сделано в 17.30 20 марта после того, как мы обсудили этот вопрос в Суде».) Однако ссылка на п. 6 ст. 21 той критики, которая была высказана в процитированных пунктах особого мнения Э. М. Аметистова и поддержана проельцинской прессой, все же не опровергает. Не опровергает, к сожалению, эту критику и апелляция к экстремальным обстоятельствам, хотя становится, конечно, немного смешно, котла пунктуального соблюдения правил требует именно та сторона, которую игра по юридическим правилам никак не устраивает. Выступая сейчас всего лишь в роли комментатора событий по их освещению в печатных материалах, рискнем все же констатировать, что В. Д. Зорькин «увлекся» или «поторопился» и явно переоценил свое персональное назначение «миротворца». Во всяком случае, трудно что-либо возразить М. И. Пискотину, когда в уже названной выше публикации он пишет о допущенных Председателем Конституционного Суда «нарушениях, которых следовало избежать».

      И тем не менее зададим такой вопрос: если разумно говорить о «серьезности» нарушения Конституции, то не возбраняется, наверное, размышлять и о «серьезности» нарушения Закона о Конституционном Суде? И если мы подойдем к мартовским событиям с этих позиций, то, наверное, признаем, что проступки В. Д. Зорькина сами по себе были «малосерьезными» и на рассмотрение дела едва ли повлиявшими. Основная порочность допущенных В. Д. Зорькиным нарушений состояла в том, что они послужили одним из благодатных обстоятельств для начала кампании по разнузданной травле Конституционного Суда. И этот момент просто невозможно обойти в комментарии к делу о 20 марта.

      Начнем с того, что проельцинской прессой сразу же был поставлен замечательный вопрос: а зачем нам нужен Конституционный Суд? «Странно, — рассуждал один из газетных авторов, — что игнорировав весь имевшийся в России судейский корпус, кстати, имевший огромный практический опыт работы, мы решили, что "старый" Верховный суд не подходит для новых условий, и предпочли - создать Конституционный Суд».58 И ведь можно было бы отчасти согласиться с автором,59 если бы не одна «странность». Сколько времени те же газеты охаивали «советский» суд и «советских» суден (кстати, далеко не всегда несправедливо), но вот «всплакнули» о них почему-то только в марте 1993г. Почему?

      Но публикацию, из которой приведен предыдущий отрывок, все же можно отнести к разряду «теоретических» и вполне «приличных» по своей тональности. Можно сказать, что такие публикации даже заслуживают поощрения — нельзя ведь отрицать, что даже односторонне ориентированная пресса способна стимулировать осмысление фактов независимо от мотивов публикации. Поэтому гораздо более странно выглядят заявления органов и должностных лиц, которые, казалось бы, должны относиться к решениям Конституционного Суда все-таки с соблюдением определенного этикета. Ярчайший пример такого явно неудовлетворительного по своему характеру документа представляет собой, например, Заявление Комитета Верховного Совета Российской Федерации по правам человека, в котором утверждалось, что Конституционный Суд «фактически встал на позиции одной из сторон конфликта».60

      Вот уж откровение, так откровение! Да разве суд не вынужден вставать на позиции то истца, то ответчика, то обвинения, то защиты? Да, суд не связан доводами сторон, но что же откровенного в том, что суд удовлетворяет претензии какой-то одной стороны? И к тому же разве не демонстрирует данное Заявление, что Конституционный Суд рассматривался Комитетом по правам человека именно как политический инструмент, удовлетворительность или неудовлетворительность которого оценивается исключительно с пропартийных позиций?

      Однако и эта реакция на Заключение Конституционного Суда от 23 марта 1993г., — сколь бы ни была она нелепой и бестактной, — все же принадлежит еще, так сказать, к числу «дискуссионных» и может быть объяснена недозрелостью российского «правового государства». А вот уж действительно пугающим примером общественного отношения к Конституционному Суду служит та дезинформация, которая была запущена в массы по поводу безнравственного поведения Председателя Суда, якобы вручившего Б. Н. Ельцину Заключение Суда на кладбище в момент похорон его матери.61 «Сочиненная клевета была громко тиражирована на всю страну, опровержение же прозвучало совсем робко. Пресс-служба Конституционного Суда подготовила в связи с этим свое заявление и направила его во все так называемые демократические издания, которые ежедневно клянутся в пылкой любви к плюрализму и свободе печати. Так вот, ни одно из упомянутых изданий текст опровержения не напечатало. Ни одно!»62

      В Заявлении пресс-службы говорилось, между прочим: «Заключение Конституционного Суда является официальным документом, рассылается канцелярией Конституционного Суда в соответствии с общепринятыми процедурами (в том числе и в администрацию Президента) и не может быть передано из рук в руки как частное послание». Политические спекуляции на личном горе Президента со стороны окружения Президента, откуда и была подброшена «Интерфаксу» указанная дезинформация, пресс-служба Конституционного Суда «считает безнравственными и недопустимыми в цивилизованном обществе».63 Но разве это что-то значило для политических спекулянтов, если происходило, как обозначила одна газета характер кампании, «моральное уничтожение Конституционного Суда».64

      Впрочем, не только моральное, но и, так сказать, «историческое». Один из проельцинских «героев» высказался о В. Д. Зорькине, например, так: «Мне представляется, что пройдет еще несколько месяцев, и эта фигура будет одной из глубоко презираемых в нашей стране».65

      Примеры подобной вакханалии можно было бы приумножить,66 но сейчас они важны не как свидетельства наступления в России «демократической» эры, а в другом ракурсе: отношения между Конституционным Судом и обществом.

      В работах специалистов по процессуальному праву встречается такое выражение — «судебная аудитория».67 Но как бы его ни использовать, оно неизменно несет в себе известную «камерность» судебного процесса, лишь изредка нарушаемую особенно громкими делами. Введение же в действие конституционной юстиции превратило в ее судебную аудиторию практически все политически активное население страны. И Суд оказался в этой аудитории далеко не главным лицом. Политическая юстиция способна функционировать, если стороны одинаково согласны на правосудие, а судебная аудитория готова принимать и исполнять решения Суда. Суд не может освободиться от аналитической критики, но он должен быть свободен от ругани. В России 1993г. этого не было и не могло быть.68 А потому и роды конституционной юстиции оказались преждевременными. И все же она родилась и действовала, как заставляли ее действовать те минувшие уже времена.

      Выступавший на девятом Съезде депутат В. В. Волков умиротворенно высказался о мартовских событиях: «На сей раз бес попутал и Конституционный Суд. Бывает. Но я опять подчеркиваю: это забудется, как кошмарный сон».69

      Плохо, если забудется. Теперь-то мы знаем, что кошмар еще был впереди.

      * Кандидат юридических наук, заведующий кафедрой государственного права С.-Петербургского государственного университета.

      1 Мы ограничиваемся этой точкой отсчета как юридически значимой для дальнейших событий, хотя политическая предыстория восходит, на наш взгляд, к самому моменту введения в России поста Президента.

      2 Ведомости Съезда народных депутатов Российской Федерации и Верховного Совета Российской Федерации. 1992. № 51. Ст. 3016.

      3 Российская газета. 1992. 2 дек.

      4 Там же. 10 дек.

      5 Там же. 11 дек.

      6 Из того же Обращения Б. Н. Ельцина: «Вижу поэтому выход из глубочайшего кризиса власти в одном — во всенародном референдуме. Это самый демократичный, самый законный путь его преодоления».

      7 Выступление Председателя Конституционного Суда В. Д. Зорькина (Там же).

      8 «Съезд народных депутатов Российской Федерации постановляет: Часть вторую статьи 1 Закона РСФСР „О референдуме РСФСР" дополнить словами „а также вопросы о доверии и досрочном прекращении полномочий высших представительных, исполнительных и судебных органов Российской Федерации (Съезда народных депутатов Российской Федерации, Верховного Совета Российской Федерации, Президента Российской Федерации, Конституционного Суда Российской Федерации)"» (Там же. 16 дек.).

      9 «.. .Конституционный Суд взял на себя не свойственную ему политическую функцию по выработке „конституционного соглашения"» (Пугачев Б. Мир не рухнет, если правит закон//Там же. 15 дек.).

      10 Из выступления депутата С. Н. Бабурина на двадцать первом заседании седьмого Съезда народных депутатов Российской Федерации: «Я бы не хотел, чтобы Конституционный Суд уподоблялся сказочному коту Леопольду и выдвигал все время принцип: „Ребята, давайте жить дружно!" Обязанность Конституционного Суда иная — требовать соблюдения Конституции» (Там же. 16 дек.).

      11 Примечательно «собственное» обоснование посреднической роли Конституционного Суда. Вот цитата из выступления В. Д. Зорькина на двадцать втором заседании седьмого Съезда народных депутатов Российской Федерации: «Как вы знаете, Суд не вправе консультировать по непринятым решениям, но с точки зрения моего состоявшегося сегодня выступления, точнее предложения, я думаю, мы не нарушили закон о Конституционном Суде, то есть фактически мы присоединились к законодательной инициативе» (Там же. 17 дек.).

      12 Там же. 1993. 11 марта.

      13 Скептическое отношение к действиям Конституционного Суда на седьмом Съезде высказал и зарубежный наблюдатель (см.: Барри Д. Конституционный Суд России глазами американского юриста // Государство и право. 1993. № 12. С. 85). Автор, правда, считает, что в Законе о Конституционном Суде имелось положение, позволявшее Суду «участвовать в политической сделке подобного рода». Но какое именно положение имел в виду автор, в статье, к сожалению, не указывается.

      14 Ведомости Съезда народных депутатов РФ и Верховного Совета РФ. 1993. № 12. Ст. 442.

      15 Там же. Ст. 441.

      16 «Уважаемые народные депутаты, уважаемые власти, уважаемый Президент! Я сейчас обращаюсь ко всем ветвям власти и к судебной тоже. Научитесь жить вместе и по Конституции» (Российская газета. 1993. 18 марта).

      17 Характерно, что логически этот подтекст обнаруживался даже в выступлениях сторонников Б. Н. Ельцина. Так, депутат Ф. В. Шелов-Коведяев, говоря о пресловутом постановлении седьмого Съезда, заявил, что противоправной является сама постановка вопроса о его отмене, поскольку «это прерогатива судебной власти, и ни одна из ветвей власти не может выносить какие-то вердикты в отношении другой ветви власти, если это не судебная власть» (Там же). Но каким же образом судебная власть будет оценивать собственную законодательную инициативу?

      18 Там же.

      19 Ведомости Съезда народных депутатов РФ и Верховного Совета РФ. 1993. № 13. Ст. 461.

      20 Российская газета. 1993. 23 сент.

      21 Имелись, впрочем, констатации и иного рода, как, например, в газетном выступлении мэра Санкт-Петербурга А. А. Собчака: «Считаю своим долгом заявить, что ничего антиконституционного в заявлении Президента нет...» (Вечерний Петербург. 1993. 23 марта). Зачем, спрашивается, нужен России Конституционный Суд, если у нее есть Собчак?

      22 Известия. 1993. 24 марта.

      23 Российская газета. 1993. 23 марта.

      24 Это было с торжеством подмечено проельцинской прессой. Так, в одной из газет писалось: «...Суд ушел от оценки действий Президента, предоставив это право Верховному Совету. Не определив наказания „провинившегося" Президента, Конституционный Суд поставил в трудное положение „непримиримую оппозицию" парламента, настаивающую на импичменте...» (Горшков А. Да здравствует Конституционный Суд — самый конституционный суд в мире//Смена (Санкт-Петербург). 1993. 24 марта).

      25 Как бы с «упреждением» на экстренном заседании 21 марта 1993г. ряд членов Верховного Совета настаивал на применении ст. 121-6 Конституции Российской Федерации (Шестая сессия Верховного Совета Российской Федерации. Бюллетень № 17 совместного заседания Совета Республики и Совета Национальностей. 21 марта 1993г. С. 9, 20, 26).

      26 Известия. 1993. 26 марта. — Особое мнение судьи Э. М. Аметистова в «Ведомостях Съезда народных депутатов Российской Федерации и Верховного Совета Российской Федерации» опубликовано не было. О конкретных причинах этого мы можем только догадываться, но нельзя не обратить внимание на странное разъяснение, данное В. Д. Зорькиным в ответе депутату А. Е. Шабаду на первом заседании девятого Съезда народных депутатов. В. Д. Зорькин сказал, что согласно Закону о Конституционном Суде «особое мнение судьи Конституционного Суда излагается в виде приложения к постановлению при опубликовании в „Вестнике Конституционного Суда"» (Российская газета. 1993. 30 марта). Такой ответ ничего, кроме недоумения, вызвать не может, поскольку не только не соответствует Закону о Конституционном Суде, но противоречит и практике опубликования документов Суда, как предшествовавшей, так и последующей делу о 20 марта. И вообще, надо попутно заметить, что ответы В. Д. Зорькина на вопросы депутатов по своей логической и юридической характеристике существенно отличались от состоявшегося перед этим выступления на девятом Съезде.

      27 Здесь следует указать, что в Заключении от 21 сентября 1993г. Конституционный Суд все же записал, что акты Президента «служат основанием для отрешения Президента Российской Федерации Б. Н. Ельцина от должности или приведения в действие иных специальных механизмов его ответственности в порядке ст. 121-10 или 121-6 Конституции Российской Федерации».

      28 Даже отдельные сторонники президентской линии, говоря о 20 марта, отказывались фарисействовать: «Признавать случившееся юридически безукоризненным было бы большим преувеличением» (Плутник А. Ссорятся политики — расплачивается страна//Известия. 1993. 23 марта).

      29 Выступление В. Д. Зорькина//Российская газета. 1993. 27 марта.

      30 «…Гораздо лучше поручать сенату рассмотрение таких дел, к которым обыкновенно примешивается политический элемент, чем подвергать критике беспристрастие Верховного суда, поручая ему рассмотрение дел с политической окраской» (Браис Д. Американская республика. Ч. 1. М., 1889. С. 119).

      31 Имеется в виду постановление Конституционного Суда Российской Федерации по делу о проверке конституционности постановления Президиума Верховного Совета РФ и Правительства РФ от 3 февраля 1992г. «О социальной защите населения и об упорядочении регулирования ценообразования на отдельные виды продукции», постановления Президиума Верховного Совета РФ от 3 февраля 1992г. «О Всероссийском агентстве по авторским правам», а также ряда распоряжений Претседателя Верховного Совета РФ, Первого заместителя и заместителя Председателя Верховного Совета РФ от 19 марта 1993г. (Ведомости Съезда народных депутатов РФ и Верховного Совета РФ. 1993. № 15. Ст. 536).

      32 Добавим также, что в запретительной ч. 3 ст. 74 не подразумевались имевшиеся в виду А. Е. Шабадом распоряжения высших должностных лиц Верховного Совета РФ, т. е. акты, которые в самом Заключении Конституционного Суда от 19 марта 1993г. были определены как единоличные акты, не относящиеся к числу нормативных.

      33 Российская газета. 1993. 31 марта

      35 Там же.

      36 Выступление Президента России Бориса Ельцина по телевидению 25 марта// Там же. 27 марта.

      37 Суд заседал ночью не из любви к экзотике//Правда. 1993. 3 апр.

      38 Пискотин М. Конституционный Суд и его критики//Российская газета. 1993. 7 мая.

      39 В п. 3 ст. 121-5 прежней Конституции Российской Федерации говорилось, что Президент «представляет не .реже одного раза в год доклады Съезду народных депутатов Российской Федерации о выполнении принятых Съездом народных депутатов Российской Федерации и Верховным Советом Российской Федерации социально-экономических и иных программ, о положении в Российской Федерации, обращается с посланиями к народу Российской Федерации, Съезду народных депутатов Российской. Федерации и Верховному Совету Российской Федерации».

      40 Текст пресловутого Указа, о котором говорил Б. Н. Ельцин в своем Обращении, был, с необходимыми оговорками, опубликован (Неужели эта гроза не минует нас?//Российская газета. 1993. 24 марта). И едва ли кто в России сомневался в том, что именно этот Указ «Об особом режиме управления до преодоления кризиса власти» и фигурировал в Обращении Президента. Но сегодня это уже вопрос исторический. Добавим, впрочем, что якобы изданный 20 марта Указ Президента Российской Федерации «О деятельности исполнительных органов до преодоления кризиса власти» имел, как ни странно, № 379, в то время как помещенный в том же выпуске «Собрания» Указ от 22 марта «Об ответственности должностных лиц исполнительной власти в Российской Федерации» имел № 378 (Собрание актов Президента и Правительства РФ. 1993. № 13. Ст. 1102 и 1103). Какому Указу был присвоен № 375, установить не удалось.

      41 Исследователями отмечалась неоднозначность истолкования положений об импичменте в американской юриспруденции. См.: Мишин А. А. Государственное право США. М., 1976. С. 147—148.

      42 Нет смысла обсуждать сейчас совершенно анекдотическую ст. 93 действующей Конституции России, напоминающую нам разве что Закон СССР «О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из СССР» от 3 апреля 1990г. (Ведомости Съезда народных депутатов СССР и Верховного Совета СССР. 1990. № 15. Ст. 252). Гораздо лучше процитировать знаменитого автора: «...если бы американские законодатели собирались предоставить самому обществу право предупреждать крупные преступления так, как это происходит в результате деятельности судов, то есть внушая людям страх перед наказанием, то они бы разрешили политическим судам использовать все меры, предусмотренные уголовным законодательством. Однако законодатели дали этим судам лишь некое весьма несовершенное оружие, которое неспособно воздействовать на наиболее опасных преступников. Да и что значит лишение права занимать государственные должности для того, кто стремится ниспровергнуть сами законы?» (Токвиль А. де. Демократия в Америке. М., 1992. С. 98).

      43 «Справедливое стремление законодателей предохранить суд от возможного участия в мелких политических склоках является и понятным, и обоснованным, однако маловероятно, что эта декларация обеспечит достижение желаемой цели. Суды по природе своей, и особенно конституционные суды, неизбежно сталкиваются с вопросами политического характера. Так, американская правовая система не достигла решительных успехов в отделении "политических" вопросов от вопросов правового характера, пытаясь избежать рассмотрения такого рода дел» (Барри Д. Указ. соч. С. 81).

      44 См., например, Закон РСФСР «О порядке опубликования и вступления в силу законов РСФСР и других актов, принятых Съездом народных депутатов РСФСР, Верховным Советом РСФСР и их органами» от 13 июля 1990г. (Ведомости Съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР. 1990. № 6. Ст. 93).

      45 Гринберг А Тяжела ты, мантия судьи! // Народный депутат. 1993. № 10. С. 13.

      46 Лазарев Б. М. Комитет конституционного надзора СССР (Подводя итоги) // Государство и право. 1992. № 5. С. 25.

      47 Выжутович В. Обещанные Президентом указы еще не обнародованы// Известия. 1993. 23 марта.

      48 Великолепный образчик такой политической манеры как раз применительно к 20 марта 1993г. представляет интервью руководителя администрации Президента С. Филатова (Президент не рассматривал силовых вариантов // Московские новости. 1993. 11 апр.).

      49 См., например, анализ ситуации в статье: Линьков А. Брошен пробный шар?//Российская газета. 1993. 24 марта.

      50 Б. М. Лазарев имеет в виду часть первую ст. 17 Закона СССР «О конституционном надзоре в СССР» от 23 декабря 1989г.: «Председатель Комитета конституционного надзора СССР ставит вопрос на заседании Комитета в течение одного месяца после окончания подготовки к рассмотрению вопроса. Проект заключения Комитета и относящиеся к нему материалы рассылаются участникам заседания не позднее чем за пятнадцать дней до заседания» (Ведомости Съезда народных депутатов СССР и Верховного Совета СССР. 1989. № 29. Ст. 572).

      51 Гринберг А. Указ. соч. С. 13.

      52 Там же.

      53 Своеобразным восполнением этого пробела и было, между прочим, включение в предшествующую Конституцию Российской Федерации ст. 121-6.

      56 Кудрявцев Ю. В. Указ. соч. С. 132—133.

      54 Кудрявцев Ю. В. Конституционный Суд России: опыт и проблемы (Международный научный семинар)//Государство и право. 1994. № 1. С. 133.

      55 Добросовестность все же обязывает, наверное, предположить, что определенные изменения в позиции Суда, зная наши российские порядки, могли произойти. И не исключено, что устроители акции 20 марта 1993г. как раз и рассчитывали на то, что Конституционный Суд окажется «процессуальным буквалистом» и предпочтет отсиживаться в течение установленного десятидневного срока.

      57 Гринберг А. Указ. соч. С. 12.

      58 Бухвалов А. Почему Советы ринулись в свой «последний и решительный бой»?//Российские вести. 1993. 25 марта.

      59 Мы отмечали ранее, что создание «уникального» суда конституционной юстиции— решение небезупречное (см.: Белкин А. А. Пространство конституционной юстиции//Правоведение. 1993. № 2. С. 12—16).

      60 Известия. 1993. 25 марта.

      61 Даже само совпадение заседания Конституционного Суда с похоронами матери Б. Н. Ельцина оказалось использованным для опорочивания Конституционного Суда. Не преминул это сделать, например, мэр Санкт-Петербурга А. А. Собчак, заявивший на митинге: «Есть законы государственные, а есть законы Божеские. И один из этих моральных Божеских законов состоит в том, что в день, когда человек хоронит свою мать, вероломно его судить и распинать» (Попурри на Дворцовой//Невское время. 1993. 24 марта). Удивительно подходящее, кстати, название было придумано для этой передовицы.

      62 Воробьев А. Игра без правил. И не до первой крови // Российская газета. 1993. 8 апр.

      63 Там же. 25 марта.

      64 Что было на неделе//Коммерсантъ-DAILY. 1993. 27 марта.

      65 Макаров А. «Зорькин не просто обманул ожидания людей но и похоронил их надежду на построение правового государства»//Российские вести. 1993. 31 марта. — Кто бы вещал?

      66 Необходимо, однако, заметить, что не лучшим образом поступают и те издания, которые как бы «героизируют» В. Д. Зорькина, превращая его действия в действительно сугубо политические.

      67 См., например: Комарова Н. А., Сидорова Н. А. Судебная этика. СПб., 1993. С. 5.

      68 В присланной автору настоящей публикации рукописи американский исследователь дела о президентском Обращении Говард Броди отмечает, что Конституционный Суд выглядел менее судом, а более ареной политических баталий. И решение Конституционного Суда по делу о 20 марта наиболее замечательно тем, чего Суд не сделал.

      69 Российская газета. 1993. 31 марта.

    Информация обновлена:03.05.2000


    Сопутствующие материалы:
      | Персоны | Книги, статьи, документы 
      

    Если Вы не видите полного текста или ссылки на полный текст статьи, значит в каталоге есть только библиографическое описание.

    Copyright 2002-2006 © Дирекция портала "Юридическая Россия" наверх
    Редакция портала: info@law.edu.ru
    Участие в портале и более общие вопросы: reception@law.edu.ru
    Сообщения о неполадках и ошибках: system@law.edu.ru