Учиться в России!
Регистрация »» // Логин:  пароль:

Федеральный правовой портал (v.3.2)
ПОИСК
+ подробный поиск
Подняться выше » Главная/Все документы/

Источник: Электронный каталог отраслевого отдела по направлению «Юриспруденция»
(библиотеки юридического факультета) Научной библиотеки им. М. Горького СПбГУ


Свой пророк в чужом Отечестве :

[Интервью] /
О. С. Иоффе.

Иоффе, О. С.
2004

Аннотация: Опубликовано : Юрист. - 2004. - № 6.
Полный текст документа:

Свой пророк в чужом Отечестве

Ему 84 года. Он живет в Фармингтоне (США, штат Коннектикут). Женат. Имеет дочь Зину, которая живет в Стэмфорде, работает программистом, внука Андрея, выучившегося на редактора и проживающего в Нью-Йорке. Его страница в истории отечественной юриспруденции еще не перевернута. Уже при жизни профессор О. С. Иоффе отнесен к классикам юридической науки. И это по праву. Его перу принадлежит более двухсот крупных работ. За время эмиграции в США издано 11 монографий. И по сегодняшний день во всех высших юридических заведениях не только России и Казахстана, но и Соединенных Штатов лекции по гражданскому, семейному, римскому частному праву, теории и философии права читают по его научным трудам. Познакомиться с ученым-юристом О. С. Иоффе можно просто - прочитав его работы, в которых он безгранично искренен, объективен и точен в определениях. Его статьи регулярно публикуются в сборнике «Гражданское законодательство. Статьи. Комментарии. Практика» (под ред. А. Диденко) в издательстве «Юрист». Олимпиад Соломонович любезно согласился дать нашему журналу эксклюзивное интервью, но расстояние между Алматы и Фармингтоном - не лучший помощник в общении. И потому на первый же вопрос последовала длинная пауза, после которой на том конце телефонного провода негромко повторили…

- Чем был вызван мой отъезд из СССР?.. Я проработал на юридическом факультете ЛГУ с 1947 по 1979 годы. В последние годы я почувствовал, как резко изменилось отношение ко мне. Я потерял преподавание, прекратились мои исследования, меня не публиковали. Я чувствовал, что теряю даже общение. Все мои попытки восстановить положение ни к чему не привели. Оставался один выход - уехать. 17 июня 1981 года я уже был в США.

- С чего все-таки начались Ваши осложнения на работе? Те, кто знает Вас, говорят, что внутренние разногласия относительно самой системы, власти и ее идеологии «мучили» Вас долгие годы.

- Да, многое из того, что вошло в критику СССР в постсоветский период, мучило и меня. Я уже написал 9 статей для сборника «Гражданское законодательство. Статьи. Комментарии. Практика», где делюсь этими соображениями…


«… огромная страна, - пишет он в одной из своих статей, - с ее многочисленными духовными заведениями оказалась лишенной какой бы то ни было официальной идеологии. Старая идеология была устранена, новая еще не появилась. Но постепенно накапливалась критика старой идеологии, и стало очевидным, что она практически перестала существовать...» И далее: «…при господстве идеологии марксизма победа коммунизма должна привести к отмиранию права, а, стало быть, сама постановка подобного вопроса лишена исторических оснований…» И поскольку, пишет Иоффе, «теперь, когда марксизм потерял свое господствующее положение даже в прежних территориальных пределах, нет надобности возрождать эту его теорию. Современность не дает пока оснований для суждения об отмирании права. Следовательно, нет необходимости отрицать существование права и правовой идеологии в обществе будущего…»

- Ну а как сложилась Ваша судьба в США?

- Через месяц после прибытия в США, 17 июля 1981 года, я уже был профессором Гарварда - одного из самых ведущих в стране. 2-й семестр - с февраля по июнь 1982 года - работал в университете Бостона, а с сентября 1982 по июнь 1998 года (до выхода на пенсию) работал полным несменяемым профессором в Хартфорде (Коннектикут). Читал 4 курса: советское право, сравнительное право, римское право, права человека. Опубликовал 11 книг, в том числе по читаемым мною курсам, несколько десятков статей и обзоров. Бывал с докладами на международных конференциях в Голландии, ФРГ, Чикаго, Нью-Хэвене, Нью-Йорке и в нескольких университетах и конференциях судей выступал с эпизодическими лекциями. Мои работы неоднократно рецензировались в США, Голландии, ФРГ.

- Расскажите о Ваших связях с Казахстаном.

- Впервые я приехал в Казахстан в середине 1957 года. Меня пригласили на юридический факультет КазГУ. Я прочитал несколько лекций, докладов. Беседовал с казахстанскими учеными группами и в одиночку. Потом стал бывать там чаще.

Я связан с Казахстаном лекциями, докладами, обсуждениями, беседами, публикациями, поездками. Неоднократно выступал также официальным оппонентом по диссертациям. Понятно, что у меня больше прямых контактов с моими коллегами - Басиным, Диденко, Базарбаевым, Ихсановым. Эти ученые могли бы оказать честь любому вузу на постсоветском пространстве. Я знаю Басина и Диденко лучше других. Они прекрасные люди и цивилисты первого класса. Какая другая комбинация двух качеств может сравниться с этой?!

- Состояние ученого, его комфортности, как, в общем, и простого человека, напрямую зависят от многих причин, в том числе и от социальных. Как Вы обустроились на новом месте?

- Я был обустроен хорошо как профессионально, так и материально.

- Известному писателю В. Набокову понадобилось несколько лет прожить в другой стране, чтобы начать писать романы на английском языке. А Вы через месяц уже читали лекции в Гарварде. Времени на адаптацию практически не было. Как Вы преодолели языковой барьер?

- Все зависит от степени подготовленности иммигранта ко времени прибытия в США. Я не нуждался в перерыве для чтения лекций на английском языке на момент приезда туда.


Проф. А. Диденко вспоминает, как О. Иоффе рассказывал о трудностях изучения английского языка. О. Иоффе в совершенстве знал немецкий, французский, польский, украинский языки. По-английски он мог лишь читать, но не вести разговор. В связи с предстоящим отъездом из СССР он решил проверить свои возможности в устной речи. Знакомый преподаватель английского внимательно его прослушала и сказала, что такого языка, который она услышала, в природе вообще не существует. Пришлось интенсивно заняться развитием устной речи, и вскоре пришел успех, хотя по прибытии в США некоторое время встречались языковые трудности, особенно в телефонных разговорах, но все это уже серьезно не мешало чтению лекций перед англоговорящей аудиторией.

- Ваши лекции по советскому праву, по правам человека в американских высших учебных заведениях отличались от лекций по этим предметам в ЛГУ того времени?

- В ЛГУ лекции о правах человека не читались в мое время. Лекции по советскому праву я читал по программе американских вузов как ознакомительные по всем отраслям права СССР.

- Говорят, эмигрант до конца жизни в другой стране испытывает ностальгию. Вас она посещает?

- Конечно.

- Что значит пенсия по-американски? Увы, но на родине пенсия признанного юриста уравнена с пенсией простого технического работника…

- Пенсия по-американски, учитывая, что я там проработал 18 лет, почти не изменила уровень моей жизни сравнительно с периодом до ухода в отставку. Только многочисленные поездки по другим странам пришлось сократить.

- Как Вы восприняли распад СССР? Был шок?

- Распад СССР меня обрадовал. Я понимал, что теперь все изменится к лучшему. Шока не было.


Тем не менее он пишет: «…Позитивное значение роспуска СССР не устраняет вопроса о законности этой акции. Серьезное внимание привлекают три обстоятельства.

Во-первых, встреча трех лидеров в западной части Белоруссии (Беловежской Пуще) держалась в секрете в то время, когда гласность официально была выдвинута в качестве одного из основополагающих принципов деятельности государства. Нарушение этого принципа произошло не в связи с каким-то второстепенным вопросом, а в связи с вопросом судьбы одной из двух супердержав - жизни или смерти Советского Союза. Но если гласностью могли пренебречь при решении столь важной проблемы, то оставалось ли какое-нибудь основание для общего утверждения о самом существовании гласности в СССР? Телевизионная трансляция на всю страну парламентских заседаний не может быть использована в качестве контраргумента в подтверждение гласности, если сравнивать ее с тайной встречей трех лидеров. Последняя действительно решила проблему, затрагивающую интересы всего народа, в то время как первые более походили на политические шоу, чем на политическую работу…».

И далее: «Секретность встречи, по определению несовместимая с гласностью, наглядно показала фиктивный характер последней в советских и постсоветских условиях. Если гласностью могут пренебречь хотя бы однажды, и притом в решении проблемы чрезвычайной, то что препятствует проявлять к ней такое же отношение всегда и во всем?»

Автор резюмирует: «…Три лидера не были уверены, что их желание распустить СССР будет поддержано в ходе публичного обсуждения. Быть может, они полагали более вероятным провал своего плана, если бы тот был обнародован. Поэтому они предпочли секретность гласности. После того как ими было достигнуто соглашение, они стали опасаться, что растянутый во времени процесс его реализации может вызвать сопротивление и привести к признанию этого соглашения юридически недействительным. Чтобы предотвратить подобные последствия, они решили действовать как можно скорее. По сути, в состоянии чрезвычайности находилась не страна, а трое договаривающихся лидеров. Могла ли такая чрезвычайность оправдать применение диктаторских методов? Если да, то не могли ли тогда те же методы быть применены в любое время в будущем, несмотря на то, что демократия официально была провозглашена формой политического устройства?»

И еще: «На момент своего роспуска СССР состоял из пятнадцати союзных республик - равноправных участников этого союза, независимо от того, являлись ли они учредителями СССР или же вступили в него после его создания. Следовательно, для законного роспуска СССР было необходимо совместное решение всех союзных республик. Главы трех республик, даже если бы они соблюли все требуемые юридические формы, могли принять решение об отделении от союза только своих республик, но не об упразднении от своего имени и от имени двенадцати других республик союза в целом. Решение «трех», обязывающее «пятнадцать», неправомерно, а потому недействительно. Это должно было повлечь полную недействительность роспуска СССР, который приобрел юридическую силу лишь после того, как все бывшие союзные республики приняли свои новые конституции и провозгласили себя независимыми государствами. Но действительное или недействительное решение «трех» лишило «пятнадцать» их членства в союзе прежде, чем они выразили на это свое согласие. Можно ли было квалифицировать такое поведение иначе, как диктатуру, опирающуюся согласно Ленину на силу, а не на право? Было ли явное пренебрежение к законности в данном случае чем-то чрезвычайным или же, подобно секретности и срочности, оно проистекало из опасения «трех», что если они будут дожидаться совместных переговоров «пятнадцати», то вместо достижения цели потерпят неудачу? И если страх политического руководства оправдал нарушение законности, то почему бы тому же основанию и его следствиям не действовать постоянно, невзирая на обещание превратить государство произвола в правовое государство?

Итак, роспуск СССР повторил историю становления советского режима: диктаторское подавление большинства меньшинством, секретность заговора, предшествующая огласке, незаконная деятельность как система вместо законности…»

- Как Вам видятся задачи права на постсоветском пространстве?

- Важнейшая задача правоведения - обновление юридических наук, отказ от догм и утопий, сосредоточение на том, чего требует жизнь. Это займет немало времени, но без этого правоведение в постсоветском пространстве будет катастрофически отставать. В практической области я вижу множество проблем. Важнейшие из них - законность и правовое государство. Подчеркну, что речь идет не о словесах, а о том, что нужно делать практически.

- Вы до сих пор внимательно следите за развитием правовой науки на своей бывшей родине. Что позитивного Вы можете отметить за последние годы?

- Этот вопрос требует аналитических научных ответов, что я и собираюсь сделать в ближайшее время...

- Казахстанское право за последние годы, можно сказать, поменяло «свое лицо». Сменились политические, экономические ориентиры. У Вас есть пожелания, замечания с учетом практического опыта?

- Все, что я сказал выше, относится и к Казахстану.

- С кем и как Вы поддерживаете связь на родине?

- В Москве издан том моих избранных работ, в Санкт-Петербурге - 4 тома избранных работ. Я получаю письма от бывших сотрудников и бывших студентов.

- Как часто наши ученые-юристы бывают у Вас в гостях?

- За эти годы меня посетили несколько российских и казахстанских юристов, приезжавших в США. Я встречался с ними также на международных конференциях в Германии, Голландии и других странах.

- В своих воспоминаниях Вы рассказали, что Ваш учитель юридическую и экономическую науки рассматривал как составляющие и дополняющие друг друга. Наши образовательные программы зачастую этого не предусматривают. А в Гарварде?

- Все зависит не от вуза, а от позиции ученого. По-моему, советское право было бы невозможно читать за границей без анализа советской экономической мысли.

- Расскажите о недостатках и преимуществах правовой науки и подготовки юристов в США по сравнению с советской юридической подготовкой?

- Главное преимущество в США заключается в приеме на юридические факультеты лишь тех, кто окончил колледжи, т.е. имеет высшее образование. Это позволяет использовать все три года на юридическом факультете только для преподавания права с широким развертыванием разнообразных проблем. Недостаток, сравнительно с советским правоведением, состоит в отсутствии общетеоретических правовых дисциплин. Чтобы обойти этот недостаток, я читал один раз курс под выдуманным мной названием «Юридический словарь». Но прагматически настроенные студенты не очень этим увлекались.

- Несмотря ни на расстояние, ни на годы, ни на технические возможности, Вы порой инициируете дискуссию по тому или иному вопросу права. Ее результаты Вас удовлетворяют? Ответная реакция есть?

- Дискуссии, мною инициированные, должны иметь продолжение в печати. А это требует времени.

- Сегодня Вы имеете полное право сравнить три системы: в которой жили, в которой живете и за изменениями в которой следите, и потому имеете полное право сказать, что было и что будет.

- Я уже делал некоторые предложения в работах для печати, основываясь на зарубежном опыте. Буду это делать и дальше.

- Как Вы относитесь к религии?

- Положительно. Но я исповедую свою собственную религию, уважая все другие.

- Вы хотели бы вернуться на родину?

- Да, если бы последовали соответствующие предложения.

О годах своей далекой молодости и о том определяющем, переломном моменте, который бывает в жизни каждого молодого человека после окончания школы, он вспоминает тепло и просто… Но сразу оговаривается, что будет говорить только о юристах, несмотря на то, что его духовный рост происходил под влиянием экономистов, философов, логиков, психологов…

- Осенью 1938 года я приехал из далекой украинской глубинки в Ленинград для осуществления своей заветной мечты - стать видным математиком. Но решения молодости так же легко отменяются, как и принимаются. В этом случае судьбоносный поворот был обусловлен отвратительным общежитием матмеха (так назывался избранный мною факультет). А главное здание юридического института им. Крыленко находилось во дворе университета. Посмотрев общежитие этого института на Мытне (Мытненской набережной), которое показалось мне отелем по сравнению с пристанищем для математиков, я тотчас же сдал документы в институтскую приемную комиссию и, как золотой медалист, в тот же день получил справку о зачислении в студенты.

Сердце переполнилось радостью. Но очень скоро, 1 сентября, радость сменилась печалью. Первую вузовскую лекцию читал в присутствии директората и профессуры доцент Львов. Говорил он со скоростью сто слов в минуту, однако не только поэтому, но и ввиду бессодержательной болтливости его дебюта (как выяснилось впоследствии, он впервые вышел на лекторскую кафедру), мне не удалось законспектировать ни одной из мыслей вследствие отсутствия таковых. В десятилетке захолустного Синельникова на Днепропетровщине, куда в 1937 году сбежались многие выдающиеся ученые, спасаясь от преследований в областном центре, я каждую минуту преподавательского времени узнавал что-то новое или, во всяком случае, что-то интересное, а в вузе второй столицы меня встретила такая тарабарщина, что я невольно пожалел об окончании десятилетки в затрапезном городе. И это происходило не только на первой лекции и не только с одним предметом, но и в последующих речах бездарного доцента. По тому же образу и подобию лекции читали многие другие его коллеги. Под стать ему дерзал Маситин, представлявший государственное право, или доцент Равин, олицетворявший право административное. Они производили такое удручающее впечатление, что оставили о себе годы спустя неистребимую память. Помню проживавшего со мною в одной комнате бакинца Ису Халилова, жертвовавшего ради сна едва ли не всеми занятиями, проходившими с девяти до одиннадцати утра, а когда я все-таки пытался его разбудить, защищался тремя словами «а-ши Маситин», хотя тот «учил» нас полтора года тому назад.

Нельзя забыть ни Львова, который перенасыщал свои лекторские плоды либо тем, что «не мог отказать себе в удовольствии процитировать мысль Ленина (или Сталина)», либо выпадами против ошельмованного «Пашуканиса и всей этой пашуканиской банды», ни Маситина, который так объяснял редакционное примечание в сочинениях Ленина со ссылкой на него: «Да мало ли о чем мог писать Владимир Ильич Ленин Сергею Алексеевичу Маситину». При ознакомлении же с примечанием выяснялось, что никакой переписки между ними не было, а просто по запросу редакции Маситин, как один из редакторов питерской молодежной газеты, разъяснил, что название газеты «Смена» было заимствовано из приветственного письма Ленина «Нашей смене», а само письмо получило заголовок «Письмо от Ильича».

Но вскоре лекционный мрак начал сменяться появившимися проблесками. Чудесным лектором по всеобщей истории права оказался профессор Яковкин, а историю российского права читал не столь увлекательно, но тоже достаточно фундаментально профессор Крыльцов. Им, правда, уступала их сменщица, доцент Мироненко, принявшая эстафету от Яковкина, начиная со времен Французской революции, но не успевшая овладеть французской терминологией («охвостье» произносилось ею на украинский лад «афостье»), и аспирант Гальперин, сменивший Крыльцова, в отличие от своего предшественника, заменял родительным падежом винительный (применяя, например, «русского языка» вместо «русский язык»). Но авторитет двух профессоров не могли затмить ни доцент, ни даже аспирант.

Вскоре, однако, произошел ошеломляющий перелом, когда на кафедру взошел для преподавания политической экономии профессор Вознесенский. Прочно скроенный и крепко сшитый, всегда в отглаженном черном костюме и белой рубашке с галстуком, он уже своим видом производил убедительное впечатление. Когда же бурным потоком полилась его стройная, безукоризненно грамотная речь, он мог делать с аудиторией все, что считал нужным.

Александр Алексеевич строил свои лекции на началах абсолютной логики, ни одного лишнего слова, посылка за посылкой, вывод за выводом, он вел слушателей от одного тезиса к другому, давая для отдыха великолепные отступления, во время которых удавалось оторваться от конспектирования и с наслаждением слушать увлекательные попутные пассажи. Но это продолжалось недолго. Как только исчезала улыбка с лица, и улыбчивый голос сменялся серьезным звучанием, студенческие руки начинали вновь двигаться для важнейших записей, не пропуская ни одного слова, без которого все то, что так хорошо усваивалось, вдруг ускользало от слушателей из-за разрыва стройных логических связей. Тут вы впервые начинали если не понимать, то чувствовать, что такое гуманитарная наука, и вам самому хотелось стать ученым, если не таким, как Вознесенский (при любом самомнении мысль эта казалась дерзкой), то, по крайней мере, по преподанному им образцу.

Поток последующей профессуры, за некоторыми исключениями, читавшей хотя и по-своему, но не хуже Вознесенского, казался таким же естественным, как и Вознесенский, и потому уже воспринимался не как исключение из правил, а как само правило. С большой горечью узнал я в конце сороковых - начале пятидесятых годов о тяжелой участи Вознесенского, который был арестован и погиб в застенках КГБ, потому что был братом председателя Госплана СССР, обвиненного в заговоре с целью «оторвать» Ленинград от России и превратить его в независимый европейский город. Эта печальная подтасовка, не добавив прочной славы Советскому Союзу, нанесла огромный вред вузовскому преподаванию в стране и уровню экономической науки. Но вот что примечательно: перейдя от экономических законов капитализма к экономике социализма, профессор, сохранив свой стиль первоклассного преподавания, потерял былое величие и почти не пополнил знаний студентов. Что произошло? Не доверяя никому, кроме себя, я в конце концов разгадал эту загадку. Логика политической экономии капитализма базировалась на логике «Капитала» Маркса, а он, опираясь на классическую экономическую теорию Адама Смита и Давида Рикардо, сформулировал важнейшие объективные законы экономического развития этой исторической эпохи. Вознесенский же нашел самые популярные пути ее распространения, и тот, кто его слушал, мог свободно читать и перечитывать Маркса. Я это делал с «Капиталом» пять раз: общее ознакомление при первом чтении, при втором - углубленное знакомство с тем же трудом, при третьем - сосредоточение на примечаниях автора, могущих служить самостоятельным, остроумным, полным иронии произведением, при четвертом и пятом - тщательное конспектирование читаемого и перечитываемого. Как ни относиться к Марксу, считать ли, что его теория явилась переходом от утопии к науке или от утопии к утопии, марксово учение об экономике капитализма перенасыщено подлинно научным анализом, а социализма он касался лишь косвенно, как писал Ленин, и потому оказался здесь свободным от утопии.

Что же касается политической экономии социализма, то она, как и сам социализм, еще не была создана. Ее законы так и не получили раскрытия при замене науки призывами и лозунгами, пустой пропагандой. Не преодолел этой пустоты и талантливый профессор. Вот один из примеров. Объясняя НЭП, он трактовал его как политику союза рабочих и крестьян. Но этот союз, продолжал ученый, существует и сейчас, а стало быть, НЭП не исчез, он сохраняется и поныне. Довольно странный вывод, отождествляющий политику уступок с политикой сотрудничества, с ограниченным признанием частной собственности и ее постепенным устранением. Как же не понимал этого такой большой талант?! Не потому ли, что считал логику всемогущей, забывая о ее собственных границах в безграничной истории человеческого общества?

Только тут я понял, что ум человека индивидуализирован. Он не может знать больше того, что подготовило предыдущее историческое развитие, или предвидеть то, что даже отдаленно не зародилось в его современности. Вознесенский обладал феноменальным умом, и, опираясь на свою маленькую книжечку планов лекций, лежавшую в левом боковом кармане, он в буквальном смысле слова творил с нею чудеса. Но он излагал не свою, а познанную науку, науку, открытую Марксом и его предшественниками. Собственные творческие порывы мало его увлекали, родной стихией лектора было талантливое изложение усвоенного. Когда же он все-таки к ним прибегал, то они обращались почти исключительно к критике механистического материализма или буржуазного идеализма в меру их противоречия марксизму или несовпадения с ним. Такой была в то время его критика отступников от марксизма, отклонялись ли они влево или вправо.

Признаюсь честно, что лишь тут я обнаруживал творческий элемент в рассуждениях Вознесенского, пока не встретил такие же или аналогичные элементы критицизма в обыкновенной политико-пропагандистской литературе того времени. Это способствовало некоей дегероизации моего кумира. Но один реальный вывод я для себя сделал.

Оказалось, что есть обучение и учение (наука). Обучающий либо далек от всякой науки и потому не может понять неудовлетворенности своих слушателей: он добросовестно излагал прочитанное в разных книгах и журналах, брошюрах и статьях, не только не зная, но даже не подозревая о существовании источников более высокого класса. Либо он понимал, что высшие степени научного достижения ему не доступны и не мог знать, когда устранится это замыкание времени, и ученики его перейдут к более высокому уровню обучения.

Величайшее достоинство Вознесенского состояло, однако, в том, что он опирался на науку с самого начала и сохранил связь с нею на всем процессе студенческого обучения. Он постоянно дерзал, отстаивая собственные мысли, если и не открывавшие новых законов, то, по крайней мере, отвергавшие то, что к объективным законам не имело прямого отношения.

Что же касается меня, то встречи с Вознесенским имели то значение, что я начал видеть разницу между элементарным обучением и обучением науки. Первое сводилось к простому описанию того, что было описано более компетентными авторами. Оно могло снабдить элементарными сведениями, но никогда не было способно подтолкнуть слушателей к их собственному творчеству. Второе было творчеством в двух формах: в ознакомлении с результатами уже законченных творений и в дополнении их собственными творениями, пусть негативными, но своими, а не чужими, ни у кого не заимствованными, принадлежащими только тебе, а не кому-либо другому.

Преподавание второго рода представлялось мне при ознакомлении с политической экономией капитализма так, как ее излагал Вознесенский и как ее трактовал Карл Маркс. Ни тот ни другой не скрывали того, что он говорит не только от себя, но и от имени своих предшественников. Маркс это делал постоянно, а излагавший его теорию профессор - в критической части процесса обучения. Конечно, масштабы этих деятелей несопоставимы, но оба они олицетворяли науку. И если к юриспруденции я пришел случайно, по сопоставлению разных общежитий, то идея стать ученым появилась у меня под влиянием Маркса и его эрудированного пропагандиста-аналитика. Вопрос был только в том, как стать ученым, оставаясь юристом. Первое знакомство с юриспруденцией не оставляло для этого никаких надежд. Ну что же, подумал я, в таком случае буду ученым, но не юристом, а экономистом.

К тому времени из застенков КГБ вернулся один из самых видных юристов прошлого - Яков Миронович Магазинер. Гебисты обвинили его в двух видах антисоветской деятельности: подготовка террористического акта и шпионаж в пользу Великобритании. Как он рассказывал, вначале ему поставили в вину именно бомбизм, но впоследствии при виде этого человека, к тому же спрашивавшего: «Ну посмотрите на меня, какой же я бомбист?» - следователь смутился и примирительно предложил: «Не хотите терроризма, давайте проанглийский шпионаж». Но обвиненный и этого не хотел. Что же было делать? Ничего, если бы не речь Сталина где-то в начале 1938 года о том, что нельзя репрессировать человека только потому, что он ходил по одной улице с троцкистами или был сыном предателя, - «сын за отца не отвечает». В ходе последующих репрессий отвечали не только сын за отца, но и все даже отдаленные родственники «врага народа». На какой-то период, однако, сталинские фарисейские слова приносили облегчение отдельным чуть ли не смирившимся счастливцам. В их числе оказался профессор Магазинер, освободившийся в январе 1938 года, и в новом, для меня втором, учебном году ставший моим преподавателем на семинарах по гражданскому праву, а затем и лектором по этому заинтересовавшему меня предмету. Он-то и помог мне ликвидировать колебания между экономикой и цивилистикой.

- Вы юрист, а хотите заниматься политической экономией? Но зачем вам разделять столь связанные друг с другом две науки? Это ведь смежные предметы: в юриспруденции много экономики, а едва ли не все экономические задачи решаются посредством надлежащего правового регулирования. Можно избрать среднюю тему, где экономика и право тесно соприкасаются друг с другом. Возьмите, например, Антона Менгера, его работу конца девятнадцатого столетия, времени, когда разрабатывалось Гражданское уложение Германии. Название книги «Гражданское право и неимущие слои населения». В ней сплошь перемежаются правовые и экономические проблемы. Да и политическое течение, разделявшееся А. Менгером, именовалось «юридический социализм». Попробуйте! Даже если вас не увлечет критика этого учения, ознакомление с ним снабдит богатейшими юридическими и экономическими навыками. Такой доклад на кружке доставит удовольствие.

Магазинер был выдающимся юристом и притом настолько широко образованным, что мог легко сочетать в процессе руководства своими учениками правовые и экономические категории. Я внял его совету, и таким образом было положено начало моему сотрудничеству с первым учителем - юристом, причем без отхода от экономических проблем, во взаимном переплетении с ними. Одновременно личная библиотека, рекомендованная мне Вознесенским, пополнилась благодаря Магазинеру и последующим учителям того же профиля книгами Муромцева, Покровского, Петражицкого, а также Виндшейда, Дернбурга, Иеринга и др. С этого времени я работал под эгидой светил юриспруденции.

(Материал подготовлен при участии доктора юридических наук, профессора А. Г. Диденко. Использованы выдержки из работ О. С. Иоффе, опубликованных в выпусках сборника «Гражданское законодательство. Статьи. Комментарии. Практика».)


Источник информации:
Казахстанский юридический портал. Журнал ¨Юрист¨. ( http://www.zakon.kz/magazine/archive/2004_06_1.asp )

Информация обновлена:26.10.2006


Сопутствующие материалы:
  | Персоны 
 

Если Вы не видите полного текста или ссылки на полный текст документа, значит в каталоге есть только библиографическое описание.

Copyright 2002-2006 © Дирекция портала "Юридическая Россия" наверх
Редакция портала: info@law.edu.ru
Участие в портале и более общие вопросы: reception@law.edu.ru
Сообщения о неполадках и ошибках: system@law.edu.ru