Смертная казнь :

• Смертная казнь. Сборник статей. [Журнал "Правоведение"/1994/№ 1]
  Таганцев Н.С.
  

  III. ОЦЕНКА СМЕРТНОЙ КАЗНИ КАК НАКАЗАНИЯ¹

  /Смертная казнь в европейских законодательствах/

  Имеет ли государство право отнимать у преступника высшее благо, данное ему провидением,— жизнь? Вызывается ли такое наказание требованиями справедливого воздаяния за учиненное? Может ли государство оправдать или доказать необходимость подобной карательной меры для поддержания и охраны правопорядка?

  Ответ на это, как справедливо заметил проф. Кистяковский, подсказывает история этого наказания. Давно ли миновало то время, когда эта казнь являлась основою правосудия, когда она была излюбленною угрозою законодателя, и притом в самых разнообразных формах, с кровавыми придатками, предшествующими ей, с позорными обрядами, ее сопровождавшими, а ныне она занимает более чем скромный уголок. Всего [почти] сто лет тому назад формула, предложенная 1 декабря (789 г. доктором Guillotin Французскому Учредительному собранию, что смертная казнь должна состоять в простом лишении жизни, была принята как таран, расшатывающий твердыню правосудия, а для нас эта формула кажется странною в кодексе по ее излишеству, возбуждая невольный вопрос: да в чем же ином может состоять смертная казнь? Сомнения, высказанные Беккариа в его бессмертном труде о целесообразности смертной казни, представлялись ересью среди юристов, его современников, тлетворным мечтанием; по с каждым десятилетием число этих мечтателей возрастало, их доводы получали все более и более практический характер, в их рядах вместе с государственными деятелями оказались почти все авторитетные имена современных представителей науки уголовного права.² Так что ныне мы видим обратное явление: замирают голоса сторонников смертной казни, уменьшается текущая литература по этому предмету, указывая, что вопрос потерял свою жгучесть, что противники смертной казни не встречают серьезной научной оппозиции, что она ныне более опирается на силу предания, чем на силу убеждения.¹ Попытка итальянской антропологической школы выступить в защиту необходимости применения смертной казни к преступникам прирожденным" была последнею вспышкою, лишенною практического значения.⁴ Я позволяю себе думать, что так же мимолетен и тот дым и пыл французской возгораемости, который заклубился в столь недавнее время, в 1907 г., во Франции;⁵ хотя не могу не оговориться, что ни одна европейская литература уголовного права не представляет такого количества защитников смертной казни, как французская.

  Обратимся же к данным, подтверждающим только что высказанные положения, и прежде всего к законодательным постановлениям по этому предмету важнейших государств.

  [... <Первая половина вставки погибла — оборвана. — Прим. ред.>. Хотя и теперь область преступлений, угрожаемых смертною казнью, в отдельных государствах представляет значительное и не вполне объяснимое различие.]

  Англия еще в начале XVIII столетия занимала первое место по количеству преступлений, караемых смертною казнью. По свидетельству Блэкстона, в ого время английские законы знали до 160 преступлений, обложенных смертью, а по счету других писателей даже в первой четверти XIX столетия, их число доходило до 240; причем наравне с государственными преступлениями, с тяжкими посягательствами на личность, как убийство, изнасилование, тою же казнью угрожал закон за угрозу на письме, за увечье животных, за лесные порубки, за кражу из лавок на сумму свыше 5 шиллингов, за кражу в церкви, на ярмарке па сумму свыше 1 шиллинга, за кражу животных и т. д. [Последний случай сожжения женщины по приговору суда был в 1789 г., а рассечение тела повешенных было отменено лишь в 1832 г.] Но, начиная с тридцатых годов, в особенности в силу Статутов королевы Виктории 1837 и 1841 гг., число преступлений, караемых смертью, стало значительно уменьшаться, а после консолидированных Статутов 1861 и 1866 гг. к этой группе относятся лишь: посягательство на особу королевы и членов царствующего дома; бунт, сопровождавшийся насилием, убийствами и т. п.; убийство (murder), объемлющее, впрочем, и злоумышленное нанесение ран, окончившееся смертью; морской разбой и поджог доков и арсеналов. Фактически смертная казнь за последнее время применяется только за предумышленное убийство. Смертная казнь исполняется не публично — через повешение.

  Во Франции в конце XVIII столетия смертная казнь назначалась в 119 случаях.⁶ По Code penal 1810 г. она назначалась еще в 39 случаях, причем за отцеубийство была сохранена даже квалифицированная смертная казнь; но это число было значительно уменьшено реформами Уголовного кодекса 1832 и в особенности 1848 гг., отменившими эту казнь за преступления политические.⁷ Хотя и теперь по числу случаев, облагаемых этою казнью, французский Кодекс занимает одно из первых мест, причем смертная казнь назначается не только за тяжкие виды убийства, но и за другие преступления, окончившиеся смертью потерпевшего, как кастрация, или грозившие опасностью жизни — лишение свободы, истязания, поджог, взрывы и т. п.⁸

  В Бельгии хотя смертная казнь и не отменена, но фактически не применяется с 1863 г. [⁹] В 1866 г. был возбужден вопрос о полной отмене смертной казни, но он решен отрицательно большинством — 55 голосов против 43.

  В Германии Каролина угрожала смертью за 44 рода преступных деяний; почти такое же количество знало прусское земское право 1794 г.; германский Кодекс 1872г. сохраняет смертную казнь только в двух случаях: при предумышленном убийстве (Mord) и при посягательстве на жизнь императора германского или главы отдельного государства, когда посягательство учинено его подданным или лицом, находящимся на территории этого государства.¹⁰ [Смертная казнь не может быть применяема к душевнобольным и беременным. Смертная казнь не может также быть назначаема не достигшим 18-летнего возраста. Всякий приговор к смерти, независимо от подачи просьбы о помиловании, поступает на утверждение главы государства и приводится в исполнение лишь по получении извещения, что глава верховной власти не желает воспользоваться правом помилования.] Сверх того, по специальному Закону 1884 г. смертная казнь назначается за злоупотребление взрывчатыми веществами, как скоро от сего произошла смерть человека, которую виновный мог предвидеть. Равным образом по Закону 28 июня 1905 г. смертная казнь назначается организаторам и руководителям преступления, имеющего целью насильственное похищение для обращения в рабство, если это похищение сопровождалось смертью похищенного (§ 1, abs 2).¹¹ По военно-уголовным законам, а равно и в случаях объявления какой-либо местности на военном положении число случаев применения смертной казни значительнее. [Так, Гернет, стр. 41, насчитывает таковых десять.]

  В Австрии число случаев, облагаемых смертною казнью, и притом квалифицированною, было чрезмерно еще по Кодексу Марии Терезии;¹² но уже Кодекс 1803 г., исправленный в 1852 г., допускал ее в немногих случаях — бунт и посягательство на особу императора, предумышленное убийство, разбой, сопровождавшийся убийством, поджог с отягчающими обстоятельствами и некоторые общеопасные повреждения железнодорожных сооружений; а по последнему проекту министра Клейна она сохраняется только в двух случаях: за убийство, совершенное во время отбытия наказания, и альтернативно с пожизненным заключением за предумышленное убийство и за посягательство на особу императора. Гораздо в большем числе случаев назначается смертная казнь по законам военным, и притом при применении их не только в военное, но и в мирное время. Вместе с тем по австрийскому Кодексу смертная казнь не применяется к несовершеннолетним, не достигшим 20 лет; в тех случаях, когда эти преступные деяния рассматриваются па суде с участием присяжных заседателей, то суду вменяется в обязанность войти, в случае присуждения к смертной казни, в обсуждение вопроса — не заслуживает ли осужденный помилования. Смертная казнь совершается в закрытых помещениях, причем при исполнении казни сразу над несколькими лицами устраивается так, чтобы ни один из казнимых не видел казни другого («Strafprozessordnung», § 404).

  В Венгрии при составлении ныне действующего Уголовного уложения предполагалось вовсе исключить смертную казнь из числа наказаний, но в Кодексе 1878 г. она осталась в двух случаях: 1) при предумышленном или умышленном убийстве вообще и 2) при умышленном убийстве короля или покушении на таковое.

  [По испанскому Уложению 1870 г. смертная казнь посредством удушения ошейником назначается в девятнадцати статьях, главным образом за государственные преступления.]

  В большем объеме назначается смертная казнь по кодексам скандинавским; так, напр., Кодекс шведский 1864 г. угрожает ею в 23 случаях;¹³ в Дании по Кодексу 1866 г. смертная казнь определяется в 13 случаях.

  Но зато смертная казнь вовсе отменена по законодательствам: Румынии — с 1864 г., Португалии—с 1867 г., Голландии—с 1870 г., Италии —с 1890 г., Норвегии— с 1 января 1905 г.;¹⁴ в Сербии законопроект об отмене смертной казни внесен в Скупщину в 1907 г. В Швейцарии¹⁵ по Конституции 1874 г. была также отменена смертная казнь; но в 1879 г. это постановление заменено воспрещением применения смертной казни лишь к преступлениям политическим. До настоящего времени смертная казнь восстановлена лишь в 10 кантонах (из 25), и притом весьма незначительных (Ури, Швиц, Унтервальден, Аппенцель, Валлис, Цуг, С.-Галлен, Люцерн, Шафгаузен и Фрейбург), причем в них до 1902 г. были исполнены 4 приговора— один в Швице и 3 в Люцерне.¹⁶

  Но угроза смертью не только значительно уменьшилась в законодательствах, она в то же время, так сказать, упростилась, потеряла свой прежний облик, потрясающий современного человека своею жестокостью. Трудно представить себе, сколь изобретательна была человеческая фантазия по отношению к тем мучениям, которые предшествовали лишению жизни и заставляли осужденных просить как милости последнего удара.

  Кистяковский в своем исследовании о смертной казни (стр. 254 и сл.), перечисляя употребительнейшие виды отягченной смертной казни в средние века и до XVII века, насчитывает их более 20, в том числе: кипячение в масле, вине или воде, колесование, четвертование и разрезывание, распятие, сожжение, закопание живым, содрание кожи, вытягивание кишек, залитие горла металлом, уморение голодом, засечение и т. д., причем каждое из этих наказаний допускало самые разнообразные оттенки и комбинации.¹⁷ Нередко казни, особенно в чрезвычайных случаях, выдумывались ad hoc по совещанию с людьми опытными и сведущими. Таковы, напр., получившие по своей жестокости историческую известность — казни Равальяка в 1610г. и Дамиена в 1757 г. Равальяка положили на спину на эшафот и крепко прикрепили цепями все части тела, затем к руке его привязали орудие преступления и жгли ее серным огнем, затем клещами рвали в разных местах тело и лили в раны расплавленный свинец, масло и серу, потом каждый член тела прикрепили к лошадям и заставляли их тянуть сначала небольшими порывами [в течение часа], а потом изо всех сил, пока эти части не оторвались; наконец, все части тела были собраны вместе и сожжены, а прах развеян по ветру.

  В 1745 г. защитники претендента в Шотландии должны были, как сказано в приговоре, висеть, но не до смерти; им заживо нужно было вырвать кишки, затем вырезать сердце и сжечь, а потом уже отрубить голову, чтобы они по возможности при жизни испытали преддверие адских мук.

  По Кодексу Марии Терезии для Австрии 1768 г. обыкновенными добавками смертной казни были: рвание тела раскаленными щипцами, вырезывание ремней из спины, отрезывание грудей и т. д.¹⁸

  Теперь повсюду смертная казнь выполняется одним актом. [Хотя способы выполнения, даже и в одной Европе, представляются далеко не однообразными. Наиболее распространенной является казнь через повешение, так как она (Россия, Англия, Австрия) <.....> отсечение головы секирой (Германия, Дания) или посредством особо приспособленного механизма, гильотины (Франция, Греция),¹⁹ удушение ошейником (Испания). Для преступников военного звания сохранился, напр., в России, Франции и др., специальный вид казни — расстреляние, оставшийся нормальным видом казни и для преступников гражданского ведомства ныне в одной Сербии.

  Из этих способов предпочтение, если может быть речь о таковом, говоря о выборе способа умерщвления людей, отдавалось гильотине как наиболее скорому и относительно безболезненному способу лишения жизни. Поэтому вопрос о гильотине поднимался и в нашей Редакционной комиссии по составлению Уголовного уложения.]

  Возражения, делаемые против гильотины немецкими криминалистами на основании исторической роли этого рода казни в эпоху террора, конечно, не имеют серьезного значения, так как весь вопрос сводится к тому, чтобы сделать наказание наименее мучительным для осужденного. Редакционная комиссия по составлению нашего Уголовного уложения [на случай непринятия Государственным Советом ее предложения об отмене смертной казни вообще] предположила сохранить виселицу в том соображении, что введение обезглавления машиною было бы для нас нововведением, а между тем практика и этого вида смертной казни указывает случаи крайне неудачного исполнения, когда падающий нож или топорик не отрубал головы, а наносил только рану, создавая отвратительное зрелище акта неудавшейся бойни, а иногда борьбы тяжко раненного с палачами. [Мало того, хотя д-р Гильотен и говорил в Национальном собрании: «avec ma machine, je vous fais sauter la tete d'un clin d'oeil, et vous ne soufrez plus»] но и по отношению к случаям правильного применения гильотины ныне выяснилось, что действительная смерть хотя и наступает скорее, чем при повешении, но не одновременно с обезглавливанием. Давно уже во Франции указывали, что головы особенно энергичных людей, напр., казненных за так называемые идейные преступления, продолжают чувствовать и думать после того, как скатятся в роковую корзину. Говорят, что это сознание продолжается целые часы; известен легендарный рассказ, что щеки головы Шарлотты Корде покраснели после пощечины, данной ей рукою палача; но специалисты-медики научно доказывали, что все эти рассказы — плоды фантазии (ср.; д-р Lоуа Р. La mort par la decapitation, 1888). [Эти рассказы воспроизведены в книге Флейшмана «La guillotine en 1793», стр. 144 и сл.] Однако самые новейшие исследования показали, что смерть гильотинированных наступает все-таки не мгновенно. [²⁰] Вот что сообщает д-р Beaurieux из Орлеана относительно казни некоего Langille (см.: Lacassagne, стр. 168, а также в «Archives d'anthropologie criminelle», 1905, стр. 643): подсудимый не только встретил смертный приговор совершенно спокойно, но сохранил спокойствие и тогда, когда подходил к гильотине; гильотина отрезала голову скоро, и затем д-р Борье наблюдал, что когда отрубленная голова упала, то веки и губы гильотинированного двигались около 5—б секунд, сокращения при этом были неправильно ритмичны. «Я подождал, — говорит он, — несколько секунд; спазматические движения прекратились, лицо потускнело [вытянулось], веки закрылись наполовину над глазными яблоками, дозволяя видеть только белизну глазной оболочки (lа blancheur des conjonctives), совершенно так, как можно видеть у находящихся в агонии. После этого я позвал сильно и резко: "Langillel" Я видел тогда, что его веки медленно поднялись без всякого спазматического сокращения (я настаиваю на этой особенности), поднялись движением правильным, отчетливым и нормальным, как это происходит у людей, которых разбудили или вывели из задумчивости. Потом глаза Лангиля определенно остановились на моих и зрачки приспособились. Это не был взгляд блуждающий и без всякого выражения, который мы можем наблюдать постоянно у умирающих, когда мы их о чем-нибудь спрашиваем, нет, предо мною были глаза совершенно живые, которые на меня смотрели. По прошествии нескольких секунд веки закрылись тихо, без всяких подергиваний, и голова была предо мною такою же, как и до моего оклика. Тогда я возобновил оклик, и снова, без спазм, медленно, веки поднялись и глаза совершенно живые устремились на мои, даже, может быть, с большим вниманием (penetration). Потом повое закрытие век, однако менее полное. Я попробовал третий оклик, ничего более не двигалось, и глаза приняли стеклянный вид, как у мертвых. Я рассказал Вам точно о том, что мне пришлось наблюдать; все это продолжалось 25—30 секунд». На сходные явления в головах казненных, по словам докладчика, указывали и некоторые другие врачи, присутствовавшие при гильотинировании. Они свидетельствуют, что головы казненных сохраняют рефлексы слуха и зрения. Большинство врачей предполагает, что при этом сознание утрачивается тотчас после обезглавливания, но Борье думает, что нет научных данных отрицать возможности переживания сознания и, следовательно, ощущения страдания и после казни. Убежденный сторонник смертной казни, Лакассань, прибавляет, однако (стр. 173), что такая исключительная возможность переживания казни не может служить основанием для отмены этого наказания; но он предпочитает гильотине повешение по английскому способу, сопровождающемуся немедленной потерею сознания. [Но страшная возможность переживания казни существует несомненно и при повешении (ср.: Гернет. в. с., стр. 115—116). Профессор врач П. А. Минаков в своей статье о казнях в России высказывает страшное предположение, что жизнь не всегда кончается в петле, что страдания у некоторых продолжались еще там, в гробу, в земле; по его словам, время, проходящее от сдавленна шеи до наступления действительной смерти, не может быть вообще определено, так как оно находится в зависимости от многих и различных условий: от способа наложения петли на шею, от степени сдавления сонных артерий, блуждающих нервов, дыхательных путей, от индивидуальных особенностей организма казнимого и др. Вполне допустимо, что казнимый может, при известных условиях, остаться живым, провисев в петле не только минуты, но даже и часы. Современная медицина не имеет еще надежных способов для определения момента наступления действительной смерти у мнимоумерших. Исключительные случаи оживания повешенных указывает Гернет (стр. 116): «12 апреля 1880 г. казненного в Раабе (Венгрия) после десятиминутного пребывания в петле признали мертвым и отправили для вскрытия в анатомический театр. Когда открыли подъехавший к больнице фургон, то увидели, что казненный лежит в нем живой и смотрит па все удивленными глазами. Он умер через трое суток».]

  [Равным образом] при составлении Уголовного уложения наша Редакционная комиссия также не решилась на введение указываемого некоторыми [нового] способа лишения жизни электрическим током.²¹ [В Североамериканских штатах этот вид казни был предложен членом Нью-Йоркского сената, и она была введена в этом штате с 1 января 1889. Этот Закон в ст. 505 постановлял: «для приведения в исполнение смертной казни чрез тело приговоренного пропускается электрический ток силы, достаточной для умерщвления. Пропуск тока продолжается до наступления смерти». Как указывает М. Гернет (в. с., стр. 127), «введению нового закона предшествовало образование двух комиссий для изыскания наиболее человечного способа убийства. В гуманных проектах не оказалось недостатка: один считал наиболее человечным истреблять человека-преступника синильною кислотою; другой—вспрыскиванием морфия; третий отстаивал достоинства удушения в особо приспособленной комнате окисью углерода; четвертый восхвалял казнь вдыханием усыпляющего навсегда газа и проектировал устройство для такой казни особой комнаты по образцу парижской камеры для истребления бродячих собак, были сделаны предложения и о совершении казни электричеством». Комиссия Медицинского общества остановилась на электричестве. Для выяснения лучшего применения тока был сделан ряд опытов над разными животными и, наконец, решено убивать преступника в горизонтальном или сидячем положении пропуском тока в 1500 вольт; электроды должны приставляться к голове и крестцу.

  Теперь этот способ введен в штатах Нью-Йорк, Массачусетс, Огайо и Нью-Джерси.

  Но и этот способ применения казни оказался не только несомненно страшно мучительным для убиваемого, хотя и на короткий срок, но производящим не только страшно тяжелое и угнетающее, но и отвратительное впечатление на присутствующих].

  Самая казнь прежде отправлялась не только публично, но по возможности на людных площадях, при большом стечении народа, или на перекрестках больших дорог, где трупы казненных были бы издали видны проходящим. Не только не убирались эшафоты и виселицы, но и самые трупы убитых не снимались целыми годами. При Петре В<еликом> Лобная площадь в Москве была уставлена рожнами, на которые воткнуты были головы, и виселицами, на которых мотались трупы стрельцов; и только в 1727 г. были сняты эти виселицы и столбы. То же мы видим и во всей Европе (Кистяковский, стр. 252 и сл.), и не один языческий Рим устраивал зрелища травли осужденных зверями, сожжение «светочей христианства»; совершенно то же делала позднее и христианская Европа, казня еретиков и чернокнижников. В Испании церемония сожжения еретиков длилась целыми днями, торжественные сожжения назначались в дни особенно важных государственных событий, как вступления на престол, браки королей . и т. п.²² На казнях, даже таких, как описанная выше казнь Равальяка, присутствовала не только чернь, но дамы высшего общества, в роскошных туалетах.²³ Король Испанский, как некогда Нерон, сам подавал знак для начала торжественных auto da fe. Самое исполнение смертной казни не только в тс времена, когда казнь являлась жертвоприношением, религиозным обрядом, когда она, естественно, выполнялась жрецами-первосвященниками, царями (ср.: Кистяковский, стр. 268), но и гораздо позднее вовсе не считалось чем-либо позорным. В средневековой Германии нередко палачи возводились в дворянское достоинство; во Франции самый титул их «maitre des hautes oeuvres», «vengeur de peuple» в эпоху Революции показывал, что они занимали [как бы] почетное положение. Петр Великий в Преображенском собственноручно отрубил головы пятерым стрельцам; «в Преображенском, — говорит Соловьев, — происходили кровавые упражнения: здесь 17 октября 1698 г. приближенные царя рубили головы стрельцам. Князь Ромодановский отсек четыре головы; Голицын, по неуменью рубить, увеличил муки доставшегося ему несчастного; любимец Петра — Алексашка (Меншиков) хвалился, что обезглавил 20 человек».³⁴ Котошихин говорит: «а в палачи на Москве и в городах ставятся всякого чипу люди, кто похочет»; право брать насильно кого угодно из присутствующих при публичном исполнении телесной казни в подмогу палачу было у нас запрещено только Указом 28 апреля 1768 г. (П<олное> с<обрание> з<аконов>, № 13108).

  Но как изменились все эти условия к настоящему времени! Даже сохраняя публичность смертной казни, ее стали исполнять в местах наиболее глухих, в возможно ранние часы, иногда даже тщательно скрывая от народа время исполнения казни, и, наконец, мало-помалу почти во всех государствах введена система непубличного ее исполнения.²⁵

  Также изменилось и общественное положение палача. [²⁶] Как замечает Кистяковский (стр. 272), ныне для европейского жителя обязанность палача составляет предмет ужаса и отвращения; палач—это лицо отверженное, одно прикосновение к которому считается осквернением, преступник легче может возвратиться в лоно общества, которое его извергло, и примириться с ним, чем палач. Торговцы, говорит Луазелер (стр. 275), отказываются продавать палачу съестные припасы; деньги его внушают народу ужас; народ смотрит на них, как на цену пролитой крови; он верит, что на каждой монете палача есть кровавое пятно, и, если случится получить несколько этих проклятых монет, он бросает их в сторону, боясь от них несчастья, Почти то же говорит С. Максимов²⁷ о положении палачей в Сибири: «крестьяне гнушались разделить с палачом кусок хлеба, посадить его за стол, прикосновение его руки считалось осквернением». Оттого и понятно указание, сделанное еще адмиралом Мордвиновым, что хотя палач получал иногда большие деньги (он говорит, до 10000 р.) от подлежащих телесной казни, но трудно было найти желающих быть палачом и приходилось выбирать из наиболее тяжких преступников; мало того, хотя принявший обязанность палача освобождался от следующего ему тяжкого наказания, тем не менее многие из преступников предпочитали плети и каторгу исполнению кровавых обязанностей палача.²⁸

  Наконец, еще знамечательнее постоянное уменьшение числа осужденных и казненных. Хотя мы и не имеем точных статистических данных относительно применения смертной казни в средние века и в XVII веке за все преступления, а имеем только отрывочные данные; хотя иногда цифры казнимых, приводимые из той эпохи, могут быть несколько преувеличены, но тем не менее они представляются достаточно точными для сравнения минувшего с настоящим. Значительное число казненных падало на государственные преступления, на казни бунтовщиков, заговорщиков; но еще большее— на долю преступлений религиозных: еретики, во славу Божию, истреблялись не сотнями и тысячами, а десятками тысяч; иногда целые города и провинции предавались огню и мечу по требованию представителей церкви, не только предавших забвению и попранию евангельские слова мира и любви, но даже во время наибольших кровопролитий фарисейски восклицавших: «Ecclesia abhorret sanguinem». В одной Испании инквизиция сожгла более 35000 человек, 16 февраля 1568г. святая инквизиция осудила на смерть всех жителей Нидерландов как еретиков, за исключением поименно указанных, и Филипп II, утвердив этот чудовищный приговор, дал повеление о немедленном приведении его в исполнение, без различия пола, возраста и ранга. Правда, этот приговор не был исполнен полностью, но тем не менее в Нидерландах суды Карла V казнили, по исчислению Сарпи, 50000, а по исчислению Гуго Гроция—до 100000 еретиков; да при Филиппе II было казнено до 25000 человек (Кистяковский, стр. 179). Если же вспомнить из более ранних эпох: казни павликиан, чуть не поголовное истребление альбигойцев,²⁹ резню гугенотов, истребление католиков в Англии, жестокие казни в Богемии после Битвы на Белой горе, то получатся поразительные цифры. Также не менее значительно число сожженных колдунов, ведьм, чернокнижников, лиц, вступивших в союз с дьяволом, и т. д. Вольтер исчисляет их до 100000 человек; но эта цифра несомненно ниже действительной. Стоит просмотреть, напр., известную книгу Сольдена,³⁰ чтобы поразиться количеством жертв, принесенных, под руководством и при содействии церкви, мракобесию и невежеству. В Каркасоне, напр., с 1320 по 1350 г. сожжено колдунов до 400, а в Тулузе в то же время—до 600 человек (I, стр. 227); в епископстве Страсбургском с 1615 по 1635 г. казнено до 5000 ведьм (I, 492), с 1625 по 1630 г. в маленьком епископстве Бамбергском было сожжено до 900 колдунов и ведьм; такое же количество сжег в то же время с 1623 по 1631 г. и его сосед епископ Вюрцбургский (II, стр. 39).³¹ Судья из Нанси — Николай Рэми хвалился тем, что он в течение 16 лет сжег 800 ведьм; известно также заявление знаменитого благочестивого Карпцова, что он во время своей судейской практики подписал до 20000 смертных приговоров (правда, не за одни религиозные преступления).³²

  Более точными представляются нам цифры позднейшего времени. В Англии (без Шотландии и Ирландии)³³ в начале XIX столетия с 1806 по 1825 г. было предано суду за преступления, подлежащие смертной казни, 192101 человек, осуждено 16200 и казнено 1614, следовательно, в год приговаривалось до 810 человек, а было казнимо по 80. После же реформ тридцатых годов цифры представляются (Holtzendorf, стр. 352; D'Olivecrona, стр. 301; Пионтковский, стр. 23) в следующем виде:

  средним числом в год было приговорено казнено

  1833—1837 гг.........573 25

  1838—1847 гг..............70 10

  1848—1857 гг..............58 11

  1858—1867 гг..............37 13

  1868—1877 гг..............24 14

  1878—1887 гг. .............28 15

  1888—1897 гг. .............[24] 15

  [Несколько иные цифры приведены у Гернета (в. с. стр. 82 и 83):

  средним числом в год было приговорено казнено

  1838—1847 гг. ............18,6 10

  1848—1857 гг. ............17,5 10

  1858—1867 гг. .............26 13

  1868—1877 гг. .............24 13,5

  1878—1887 гг. .............28,3 14,6

  1888—1897 гг. ............24,6 14,7

  1898—1907 гг. ............28,5 15,4

  1908 г. ...............25 13

  1909 г. .............31 18

  1910 г. ............28 16]

  При этом для сравнительной оценки этих цифр нужно иметь в виду возрастание населения, почему действительное уменьшение процентного числа осужденных и казненных будет еще значительнее.³⁴

  Во Франции:³⁵

  средним числом в год было приговорено казнено

  1826—1830 гг. .............111 72

  1831 —1840 гг. 53 30

  1841—1850 гг. 49 34

  1851—1860 гг. 50 28

  1861 — 1870 гг. 19 11

  1881 — 1890 гг. 30 6

  1891 — 1900 гг. 23 8,7

  1901—1905 гг. 16 2

  [1906—1909 гг. 34 3,3³⁶]

  [При этом уменьшение числа казней и соответствующее увеличение числа помилованных происходило регулярно при всех политических режимах (ср.: Гернет, стр. 75):

  число казненных % казненных к приговоренным

  1826—1830 гг. Реставрация 354 64

  1831—1847 гг. Июльская монархия 564 64

  1848—1852 гг. Республика 142 61

  1853—1870 гг. Империя 321 54

  1871—1880 гг. Республика 107 39

  1881—1900 гг. Республика 155 34

  1901—1904 гг. Республика 10 11

  Профессор Carcon по поводу цифр приговоров к смертной казни замечает: при каждом новом политическом режиме число смертных приговоров больше в первые годы, нежели позднее. Так, Консульство дебютирует с 605 смертными приговорами, а в 1813 г. их — 305, т. е. вдвое меньше; Реставрация начинает в 1816 г. с 514 приговоров, а затем цифра падает до 91; Июльская монархия начинает в 1831 г. со 108 приговоров, а кончает в 1847 г. с 65; при Империи наивысшее число—73 в 1854 г., а в последний год, 1870, — всего 11.]

  Особенно уменьшилось число казненных женщин; с 1846 по 1860 г. их было 39, с 1861 по 1875 г. — 6, а с 1876 г, не было казнено ни одной.

  В Австрии по официальным мотивам к проекту 1891 г. (стр. 32) всего было приговорено с 1804 по 1890 г. — 3964, а казнено—413, причем:

  средним числом в год было приговорено ..............казнено

  1804—1852 гг. ...............30................ 9

  1853—1872 гг. .................43 ......................5

  1873—1880 гг. ................109 ....................3

  1881 — 1890 гг. .................84 ....................3

  1891—1900 гг. ........................74 ....................3

  [1901—1910 гг. .................50 .................0,6³⁷]

  В Венгрии (Пионтковский, стр. 50) с 1880 по 1899 г. было казнено 39 человек, по 2 человека в среднем в год, причем наибольшее число 7 было в 1884 г., а в 1893 и в 1895—1899 гг. не было ни одной казни [а с 1900 по 1910 г. (по М. Гернету) приговорено—18, а казнено — 5].

  Для Германии известно только общее число приговоренных, которое было:

  число присужденных среднее в год

  1882—1890 гг. ........ 604 60

  1891—1900 гг. ........ 501 50

  1901 — 1904 гг. ........ 366 36³⁸

  [У Гернета приведена цифра казненных для Пруссии с 1902 по 1906 г.: мужчин и женщин — 73, т. е. 14,3 в год. Точно так же и Liepmann (§ 3) дает цифры приговоренных к смертной казни по отдельным немецким государствам и только для Вюртемберга приводит цифры казненных.]

  С 1900 г. не было ни одного случая [применения] смертной казни.

  В Норвегии с 1843 по 1867 г. было присуждено к смертной казни 130 человек, казнено —16; а с 1868 по 1889 г. осуждено —24, казнено — 4, с 1900 не было ни одного случая казни; в Дании с 1866 по 1905 г, осуждено — 47, казнено — 3. [⁴⁰]

  По свидетельству П. Люблинского и по данным, представленным официально на Вашингтонский тюремный конгресс, в Швеции и Норвегии параллельно с уменьшением применения смертной казни, уменьшилось и число убийств (Труды юрид<ического> общ<ества> т. V, 1911, стр. 133).

  2. Доводы, «за» и «против» смертной казни

  Все эти данные дают несомненное право утверждать, что сравнительно недалеко то время, когда смертная казнь так же исчезнет из кодексов, как исчезли ее неразрывные спутники—.пытка, членовредительные наказания, клеймение, кнут и плети.⁴¹

  Это положение подтверждается и ближайшим рассмотрением доводов, приводимых ее защитниками и противниками.

  Доводы эти, сообразно главным группам карательных теорий, сводятся к двум главным пунктам — справедливости и целесообразности этого наказания.

  Имеет ли право государство отнимать высшее благо, дарованное человеку, высший дар провидения? Может ли лишение жизни бытъ справедливым воздаянием за совершенное преступление?

  Одному из доводов, вскользь указанному Беккариа, что смертная казнь не опирается ни на какое законное право, потому что человек, вступая в общество, нe уступал права па свою жизнь, суждено было, несмотря на всю его беспочвенность, сделаться почти центром спора о смертной казни в конце XVIII и начале XIX столетия. Человек не мог уступать обществу правя на свою жизнь, так как он и сам лишен возможности распоряжаться ею, чему доказательством служит повсеместная наказуемость убийства по согласию, а в некоторых законодательствах — и самоубийства. Жизнь не составляет блага, даруемого человеку государством, а потому государство и не имеет законного права отнимать эту жизнь; жизнь есть дар Божий, ее прекращение или продление зависит только от воли Творца, и государство, самовластно прекращая таковую, присваивает себе не принадлежащее ему право.⁴²

  Но независимо от бездоказательности ныне, впрочем, почти позабытой теории договорного основания государств, остается также не подтвержденным афоризмом и то, что человек не может уступить обществу право на свою жизнь. Не видим ли мы ныне, что самоубийство повсюду утратило характер наказуемого деяния, а согласие убитого во многих кодексах признается обстоятельством, изменяющим не только меру, по и род наказуемости? Да и не признают ли все государства одною из священных обязанностей каждого гражданина жертвовать собою для защиты отечества и не считают ли уклонение от воинской повинности преступным деянием? Не знают ли все уголовные кодексы института необходимой обороны, в силу коего почитается правомерным даже лишение жизни частным лицом человека, на него преступно нападающего? Конечно, не государство дает жизнь гражданам, но от него также не происходят и другие человеческие блага — здоровье, свобода; да притом еще нужно доказать, что государство, наказывая, может поражать только те блага преступника, которые возникают в государстве и по воле государства. Наконец, если представляются печальным забвением великих истин, завещанных Божественным Учителем, на кресте молившим; «Отче, отпусти им; не ведят бо, что творят», казни и преследования, учиняемые во славу христианского Бога любви и всепрощения; если и странно, чтобы не сказать более, видеть еще и ныне пастырей церкви, ратующих за необходимость удержания смертной казни нa основании начал, будто бы преподанных в Евангелии,⁴³ то, с другой стороны, соответствие или несоответствие карательных мер с великими началами христианской морали само по себе не может иметь исключительно решающего значения, так как наказание есть мера, осуществляемая в царстве кесаря, а не в царстве «не от мира сего».⁴⁴

  Поэтому называть смертную казнь беззаконным наказанием, веками освященный юридическим убийством, значит забыть всю историю смертной казни, условия ее развития; нельзя же, как справедливо замечает F. Нelie, игнорировать тот факт, что мы встречаемся со смертною казнью у самых различных народов, на всех ступенях культуры, при всех религиях и при самых разнообразных условиях жизни.

  Но одного доказательства того, что государство имеет право на отнятие жизни, очевидно, недостаточно для оправдания смертной казни как наказания даже с точки зрения теорий абсолютных. Нужно пойти далее и посмотреть: действительно ли применение этого наказания с необходимостью вытекает из идеи справедливого воздаяния как основы правосудия? Обращаясь к ответу на этот вопрос, мы с удивлением увидим полное различие мнений даже между выдающимися представителями этого воззрения. Если, с одной стороны, основатели абсолютных теорий — Кант, Гегель, Шталь и их ближайшие сотрудники, как Абегг, Гельшнер, считают смертную казнь самым основным звеном теории справедливого возмездия, то, с другой — не менее талантливые защитники того же направления - Кестлин, Бернер считают ее применение нарушением справедливости, заявляя тем самым, как условно, очевидно, самое понятие справедливости!

  Если ставить принципом наказания материальное возмездие, то, конечно, кажущееся основание отыскать нетрудно: «кровь за кровь»; «убил ты кого-нибудь, ты убил самого себя»,—говорил еще Кант; но такое начало пригодно только для примитивных эпох уголовного правосудия, когда мститель одинаково поражал и умышленного, и случайного убийцу, когда и тот, «иже аще убиет ближнего не ведая», как говорила Книга Числ, должен был бежать в город искать убежища, чтобы спастись от мстителей. Но это объективное обоснование смертной казни теряет всякую цену в современном праве, допускающем оттенки виновности и между учинившими предумышленное убийство. Надо, следовательно, перейти к диалектическому возмездию, взвешивающему на весах Фемиды наказание и степень отклонения частной воли от общей, степень нравственного падения, выразившегося в причиненном зле. Но тогда естественным представляется положение Кестлина («System», стр. 445), что при таком взвешивании всецелое уничтожение личности было бы справедливо, если бы в преступлении вся субъективность являлась неизлечимо злою. Но так как это невозможно, то государство всегда должно оставить существовать личность, в которой всегда лежит возможность нравственного восстановления. Да и кто возьмет на себя тяжкую задачу подобного взвешивания? Судья? Но предоставление ему такого права жизни и смерти, по его усмотрению и выбору, стоит в противоречии с основными требованиями гарантии личности в современном государстве. Сам законодатель? Но он имеет дело с абстракциями, а как определенно говорил французский министр юстиции Guyot-Dessoigne, представляя в 1906 г. во французскую Палату депутатов проект Закона об отмене смертной казни: «Ныне является аксиомою,-что не существует двух событий одного и того же рода, которые, даже совершенные При одинаковых условиях, проявляли бы одинаковую степень испорченности». Да и что возьмет законодатель за масштаб для оценки? Личное чувство справедливости? Но оно так шатко, так изменчиво. Голос народа, живущее в нем требование кровавой отплаты, неудержимо проявляющееся в эпохи народных бедствий, в расправе с поджигателями, конокрадами, в суде Линча и т. д.? Но нужно ли серьезно останавливаться на сближении правосудия с этими проявлениями безграничного, бесцельного и иногда чисто животного самосуда? Бороться со зверем в человеке — вот задача законодателя. Можно ли, как это делает, напр., Лакассань, указывать как на оправдание государства на примеры шаек воров и апашей, расправляющихся со своими виновными сочленами. Как глубоко должны пасть государственные идеалы, чтобы пользоваться для поддержки государственных институтов такими уподоблениями.

  Да и как объяснить, с точки зрения теории справедливости, историческую изменчивость объема применения смертной казни и ее различную постановку в современных законодательствах? Почему угроза смертью матери, убившей своего новорожденного незаконнорожденного младенца, было требованием справедливости во Франции до Закона 1901 г. и актом несправедливости в Германии или России, или в той же Франции после 1901 г.? Как представим мы себе, что с каждым новым законом, изменяющим объем применения смертной казни, изменяется и понятие справедливого?

  Тягчайшее из наказаний должно соответствовать и тягчайшему из преступлений; но какое преступление считать тягчайшим? Если мы признаем таковым злостное преднамеренное лишение жизни себе подобного, то мы, однако, не должны забывать, что и оно допускает много я весьма существенных оттенков: убийство из корысти, из ревности, убийство родителей и т. п. Какой же из этих видов признать заслуживающим смерти? Или, оставив интересы отдельной личности, следует поставить на первый план интересы многих, считать наиболее тяжкими только деяния, создающие вред и опасность для многих лиц — поджог, повреждение железнодорожных сооружений? Или же, наконец, мы должны сказать, что в жизни государственной всякое посягательство на жизнь индивидуумов представляется ничтожным, сравнительно с посягательством на целое, на самое бытие государственного организма, на его основы, и что потому наиболее тяжкими злодеяниями являются преступления государственные?

  Но что же можем мы сказать в тех случаях, когда смертная казнь применяется к преступным деяниям, которые ни с какой точки зрения не свидетельствуют о наивысшем напряжении злой воли. Возьмите опять случаи из нашей вопиющей практики последнего времени: сколько найдем мы примеров применения этого тягчайшего наказания к самым маловажным случаям экспроприации, даже к попыткам таковых, оставшимся без всяких вредных последствий! Может ли в подобных случаях даже возникать вопрос о какой-либо соразмерности кары и преступления?

  Одним словом, смертная казнь, неделимая, несоизмеримая, неуравнитльная, не может быть пригодным орудием воздающего правосудия, даже если бы мы признали полную теоретическую состоятельность этого воззрения на сущность карательной деятельности.

  Остается, следовательно, рассмотреть доводы в пользу целесообразности этого наказания.⁴⁵

  Смертная казнь, конечно, служит вернейшим средством обеспечения общественного: от лишенного жизни несомненно нельзя ожидать новых посягательств на общественное спокойствие и порядок. Но делать из этого бесспорного положения какой-либо практический вывод, а в особенности имеющий государственное значение, очевидно, нельзя, это совершенно противоречило бы государственной экономике. [Ведь нельзя забывать, что действительная задача государства заключается не в устранении из общества преступников, а в устранения из него преступлений.⁴⁶]

  Обеспечение является только придаточною и второстепенною целью карательной деятельности, и этим качеством нельзя определять достоинство той ил» другой карательной меры. Да и одна ли смертная казнь даст такое обеспечение государству; нельзя ли достигнуть того же при помощи других более соответственных правосудию мер? При том же эта доктрина создает такие же неодолимые затруднения для законодателя, как и теория возмездия. Каких преступников нужно признать настолько опасными, что по отношению к ним необходимы подобные меры общественного обеспечения? Мы должны помнить, что как бы ни было тяжко, чудовищно злодеяние само по себе, оно не служит достаточным основанием для опасения повторяемости таким лицом подобного же преступления в будущем. [⁴⁷] Спросите любого практика тюремного дела — и он сам наверное скажет, что неподатливость, безнадежность вовсе не составляют характеристическую черту убийц, поджигателей, а, наоборот, всего чаще встречаются среди мелких воришек, бродяг и т. п., в коих вкореняется привычка к преступлению, становясь их второю натурою. Следовательно, опасность как последствие неисправимости есть свойство не деяния, а деятеля. Но по каким же признакам может распознать неисправимого законодатель? По обнаруженной преступником привычке к преступной деятельности? Но отождествление этих понятий с понятием неисправимости едва ли правильно. Можем ли мы в России утверждать, что преступник, не исправившийся в нашем остроге, арестантских ротах, каторге, действительно потерял образ и подобие Божие? Как признать неисправимым того, кого никто и не думал исправлять! Да и там, где давно уже введены усовершенствованные тюрьмы новейших образцов, можно ли утверждать, без излишнего самомнения, что испробованы все струны, которые могли бы родить благотворный отклик в преступной душе. При том же, какую именно рецидиву следует признать этим показателем неисправимости, дающим право жизни и смерти, — третью, пятую, двадцатую? Не следует ли иметь в виду, что исправление, в смысле юридическом, может наступить независимо от всякого тюремного влияния, вследствие старости, укротившей порывы страстей, вследствие упадка сил и т. д.

  Или же следует признать вместе с антропологическою школою существование таких прирожденных преступников, таких выродков человечества, которые от рождения носят на себе печать Каина, распознаются по их психическим, физиологическим и анатомическим признакам? Но, не касаясь правильности самого основного положения о прирожденной преступности, нельзя не сказать, что даже и это воззрение не дает надлежащего оправдания для применения смертной казни. Пусть будут такие лица, которые своею организациею нудятся к совершению преступлений, которые в силу прирожденного инстинкта будут учинять страшные злодеяния, но ведь содержим же мы, и даже с известным комфортом, неизлечимых умалишенных, хотя бы они в припадке бешенства совершили кровавые злодеяния. Почему же мы будем отличать прирожденную ненормальную зловредность от приобретенной? Или же будем последовательны, и в борьбе за существование будем руководиться одною головою, а не сердцем, отламывая все худосочные, зараженные отпрыски человечества. Был же казнен в Париже в 1663 г. заведомо сумасшедший Симон Морен, а в 1670г. сожжен безумный Сарацин из Казны; был же повешен в 1671 г. в России умоповрежденный самозванец Ивашко Клеопин и масса других. Почему не восстановить сознательно того, что творили предки по их неведению?

  Еще большее значение придают защитники смертной казни ее устрашительности. Угроза смертью может остановить преступника, уже готовящегося совершить злодеяние; действительное осуществление угрозы может произвести спасительное впечатление на все взволнованное общество, поселить спасательный страх в лицах, склонных к пороку и преступлению. Вычеркнуть смертную казнь из списка наказаний— значит лишить карательную власть своего наиболее верного и надежного средства. Если даже смертная казнь и не будет исполняться, то одна угроза закона, одна возможность ее исполнения послужат достаточною охраною правовому порядку.

  Но и этот главный оплот смертной казни расшатан фактическими данными, собранными ее противниками." Несомненно, смерть есть величайшее зло, который можно грозить человеку; страх смерти для огромного процента людей будет сильнее всякого другого страха, всякого ожидания. Но такое влияние может иметь не отвлеченная возможность смерти, а ее реальная необходимость, а это обстоятельство и забывают защитники смертной казни. Страх смерти имеет совершенно иное значение для человека, осужденного на смерть, для учинившего преступление, караемое смертью, и для лица, еще готовящегося к преступлению.⁴⁹

  Для приговоренного, в особенности после того, как отвергнута просьба о помиловании, ожидание исполнения — эти страшные минуты длящейся агонии, тем более ужасные, чем сильнее в приговоренном любовь к жизни и самочувствие жизненности. А минуты передвижения к эшафоту в виде виселицы или плахи, хотя бы казнь исполнялась в той же тюрьме? Даже, может быть, эта непубличность казни для многих усиливает страх смерти, парализуя его тщеславие, желание показаться пред толпою героем, спокойно встречающим смерть. «Эти мучения,—как говорит Достоевский от имени одного из своих героев, — хуже пытки: там страдания и раны, мука телесная, и, стало быть, все это от душевного страдания отвлекает... самая сильная боль не в ранах, а в том, что знать наверно, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас душа из тела вылетит, и что человеком уже не будешь и что это уже наверно...» Оттого-то «убивать за убийство несоразмерно большее наказание, чем самое преступление; убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем самое преступление». Но надо помнить, что этот ужас преступника пред лицом грозной смерти, с точки зрения охраны правового порядка, не имеет, по существу, никакого значения: от этого преступника общество защищено уже его могилою.⁵⁰

  Но при этом даже и для таких лиц не всегда страшна самая смерть как таковая, а всего чаще насильственное осуществление смерти. «Желания многих приговоренных,—говорит Короленко (стр. 29), —не идут дальше добровольной смерти. Умереть, когда захочу сам. И в то время, как обыкновенное население тюрем стремится всеми мерами добыть „с воли" водку, табак или карты, — смертники со всевозможными ухищрениями добывают яд или нож. Газеты, — продолжает он, — отмечают то и дело случаи самоубийства перед казнью. Больше всего прибегают осужденные к цианистому кали, реже к морфию или ножу. Случаи самоповешения реже других случаев самоубийства. Смерть от руки палача кажется позорнее и страшнее. Приговоренные прежде всего предпочитают добровольную смерть, когда сам захочу, и если можно, то она должна быть другая, не та, которую назначил человеческий суд».

  Совершенно в ином положении находится преступник, еще не обнаруженный правосудием, а тем более только готовящийся к преступлению. Житейский опыт говорит нам, что если только преступник не находится в состоянии полного возбуждения, аффекта, если он отдает себе более или менее ясный отчет в том, что последует за учинением преступления, то он надеется, и не без основания, вовсе не попасться в руки правосудия; а затем, сколько шансов быть оправданным, получить снисхождение, помилование, и вес эти шансы усиливаются именно по отношению к преступлениям, караемым смертью:⁵¹ стоит вспомнить только что приведенные выше цифровые данные об отношении осуждения и действительного исполнения смертных приговоров. А нужно ли доказывать, что угроза злом, хотя бы и чрезмерным, но которого осуществление представляется почти невероятным, всегда будет иметь несравненно более слабое задерживающее влияние, чем угроза меньшим наказанием, но которого применение почти неизбежно? Не надо забывать, что наиболее закоренелые преступники, которые потрясают своею жестокостью, обыкновенно отличаются притуплением проявлений психической жизни, перевесом ощущений настоящего и близкого перед расчетами и соображениями будущего. Мало того, сохранение в законе угрозы смертью, в действительности редко или даже почти не осуществимой, имеет еще одну крайне невыгодную сторону. Оно приучает судей к обходу закона, к признанию наличности смягчающих обстоятельств там, где нет никакого основания к смягчению; при испрошении помилования оно дает возможность ходатайствам и соображениям, не имеющим ничего общего с правосудием; оно создает случайность помилования, подрывая в народном сознании великое начало равенства всех пред законом.⁵²

  Остается рассмотреть устрашающее влияние смертной казни на других лиц, склонных к преступлению.

  Конечно, нельзя отрицать, что бывают условия, когда исполнение смертном казни парализующе действует на массу: это можно наблюдать во время массовых движений, будет ли это восстание, бунт, противодействие органам власти в военное время, в особенности, когда эта волнующаяся масса мало культивирована, руководится преимущественно стадными инстинктами, а потому и доступна терроризации. Но такое действие предполагает, следовательно, не обыкновенные нормальные условия, при которых отправляется правосудие, а особые чрезвычайные обстоятельства, предполагает не преступников, предрасположенных к индивидуальным преступлениям, а уже действующую коллективно толпу. Самое применение наказания в случаях этого рода требует совершенно иных форм, возможно быстроты и простоты, требует, чтоб казнь следовала по возможности немедленно за проступком. Смертная казнь при подобных условиях преследует совершенно иные задачи, чем наказание; она является, скорее, предупредительною мерою, входящею в понятие усмирения бунтующей толпы вооруженною силою.

  Совсем иным представляется обыкновенное исполнение смертной казни. Надежды на устрашительное впечатление этого зрелища не оправдались. Стоит вспомнить средние века, XVI и XVII столетия с болтающимися по всем дорогам и площадям трупами повешенных, с торчащими на городских стенах головами казненных и сопоставить это с убийствами, разбоями, насилиями, которыми полна была обыденная жизнь.⁵³ В Англии было констатировано, что, при существовании смертной казни за воровство, свыше 5 шиллингов, карманники, пользуясь стечением народа, у подножия эшафота с успехом отправляли своп обычные занятия; лица, близко знакомившиеся с приговоренными, напутствовавшие их духовники удостоверяют, что большинство осужденных неоднократно присутствовало при исполнении смертных приговоров;⁵⁴ что повторяющиеся публичные экзекуции даже подымали преступность в данном месте. Кровь родит кровь. Первая казнь после долгого промежутка вызывает в массе оцепенение, но при повторных казнях оно проходит, его заменяет равнодушие, а затем уже разыгрываются звериные инстинкты толпы, и в числе других зрелищ она начинает требовать казни.⁵⁵ [Самые убедительные примеры дает, напр., нам эпоха Великой революции (ср.: Lenotre, La guillotine, стр. 162 и сл.). Полицейские отчеты свидетельствуют нам, что уже с раннего утра площадь Революции (la place dе La revolution) начинает наполняться народом, который сбегается со всех сторон, боясь пропустить спектакль. Почти у всех — тоненькие лорнетки, которые перебрасывались справа налево, чтобы выбрать то место, с которого, по их мнению, можно было видеть всего лучше. Одни взбирались на лестницы, другие на тележки по пяти су за место... Большое волнение охватывало толпу по прибытии тележек, водворялось молчание; через секунду силуэт первой жертвы обрисовывался па платформе, происходила какая-то сумятица, род борьбы, за ней следовал глухой звук, и уже другой несчастный встречал смерть, и так далее, и так далее... и один только палач мог рассказать о последних минутах несчастных жертв — он слышал их предсмертные слова, их жалобы, невольные проявления предсмертной скорби.] Недаром же почти все современные кодексы отказались от публичного исполнения казни [⁵⁶] и тем поставили крест над доводами ее защитников об устрашительном влиянии ее исполнения. Какое противоестественное чувство должно было развивать в народе государство, устраивая зрелища из пролития крови ближнего, из бойни беззащитного, лишенного возможности сопротивляться?⁵⁷ Нам говорят: такую же бойню устроил ранее сам преступник.⁵⁸—Да, — но зато мы и признаем его кровавое дело преступлением, а не правосудием. Стоит прочесть описание поведения толпы во время казни у Диккенса (казнь Маннингов)⁵⁹ или у Тургенева (казнь Тропмана [Тгорр-manni⁶⁰]), чтобы сказать, что вред, причиняемый обществу самым страшным злодеянием, бледнеет и стушевывается пред тем нравственным растлением, которое систематически вносило в обществе иные нравы государство своими кровавыми расправами. Сильное впечатление должен производить преступник, смело входящий на эшафот, бравирующий наказанием, нераскаянный грешник, произносящий хулу и ругательства в момент переходя в вечность (казнь Захенбахера в 1857 г. в Мюнхене); но еще ужаснее впечатление преступника, упавшего духом, громко просящего о пощаде или заявляющего о своей невинности; преступника, которого силою вкладывают в петлю или бесчувственного кладут на плаху. А что сказать о тех случаях, как бывший в Шалоне, когда преступник решил дорого продать свою жизнь, и между ним и палачом завязалась формальная борьба, обратившая казнь в самое обыкновенное убийство, или когда, благодаря неловкости палача, анатомическим особенностям осужденного (сильный горб) или судорогам головы, нанесенный топором или гильотиною удар окажется недостаточным, и, как было в Швейцарии в 1861 г., с плахи поднимется казнимый с надрезанною шеею, истекающий кровью!⁶¹

  Оттого-то жизнь и не оправдала надежд, возлагаемых на, смертную казнь: она повсюду, как доказывают статистические данные, остается без всякого влияния на рост, преступлений. [⁶²] Детоубийство, угрожаемое прежде по французским законам смертною казнью, с 1825 г. более чем учетверилось; с отменою квалифицированной смертной казни, преступления, ею угрожаемые, не только не возросли, но некоторые даже и уменьшились; отмена не повлекла за собою, как предсказывали ее защитники, разрушения всего существующего порядка; то же мы видели в Англии после отмены смертной казни за огромное число преступлений законами тридцатых и шестидесятых годов.⁶³ Наоборот, сторонники смертной казни не могут представить данных, которые бы свидетельствовали,что введение смертной казни за какие-либо преступные деяния содействовало уменьшению этих преступлений.⁶⁴

  Те же соображения, а некоторые даже еще и с большею силою относятся к применению смертной казни к преступлениям политическим,⁶⁵ так как и в этих случаях, по крайней мере в области правосудия, государство должно преследовать ту же общую карательную цель — охрану правопорядка. Смертная казнь и здесь также мало устрашительна и примерна, также непригодна для обеспечения общества от преступника; недавнее прошлое указывает нам, что эпоха наиболее частого применения смертной казни совпадает с периодами наиболее частого повторения тяжких политических посягательств. Не нужно забывать, что, действуя, по большей части, не из личных расчетов и побуждений, преступники политические, фанатики, всего менее доступны подавляющему чувству страха. Достаточно ничтожной доли фанатизма, чтобы муки смерти казались наградою, чтобы эшафот рисовался ступенью бессмертия. Как указывает опыт истории, этот ореол мученичества способен часто не подавлять, а содействовать развитию верования пли учения, даже не имевшего, по-видимому, надежды на успех. Оттого преступники-фанатики, сектанты часто жаждут публичной казни в интересах своей партии, жаждут принять венец.⁶⁶ Поучительные примеры этого рода мы в изобилии можем найти в истории нашего сектантства. Как заметил еще Гизо, в то время когда политические движения, революции, имели личный, так сказать, династический характер, являлись переворотом, передававшим власть от одного лица к другому, от одной главы партии к другой, тогда, конечно, уничтожение главы или коноводов революционного движения могло похоронить и самое движение; их смерть могла действительно обеспечить на время, а иногда и навсегда спокойствие правящей власти; но эпоха подобных движений для большинства европейских государств отошла в прошлое. Ныне господствующее место заняли движения, если можно так выразиться, классового, экономического характера. Стремление пересоздать государственный или экономический строй, распространить то или другое религиозное верование, как революционные двигатели, не могут, по самому своему существу, сосредоточиваться в определенной личности, а уподобляются, скорее, гидре Геркулеса с ее саморастущими головами. Движения, так сказать, демократизировались, а потому истребление, хотя бы и массами, их кажущихся вожаков бессильно остановить самое движение и обезопасить от него общество. Лишь в самом содержании этого движения лежит залог его жизни или смерти.

  Если идея, верование, исповедываемые первоначально хотя бы горстью людей, составляют действительно принцип обновления человечества, залог его дальнейшего развития, то ничто не остановит их триумфального шествия: ни потоки крови, ни тысячи человеческих голов. Из-под груды тел, из-под дымящихся развалин и опустошенных городов они вновь явятся неуязвленные, вечно юные, готовые неустанно идти на ловитву душ. Не такова ли история христианства? Как скоро сила в идее, а не в ее носителях, то и легионы палачей не умертвят бессмертную. Если же идея, начертанная на знамени партии, является символом не обновления, а разрушения, залогом не развития, а уничтожения всего, что создано минувшими поколениями и передано нам как дорогое наследие, то ее смерть, хотя бы и медленная, в ее нравственном бесплодии. Она может дать вспышки, взрывы грозные, мертвящие на время все к ним близкое; но ее торжество мимолетно: здоровые силы вечнорастущего человечества снесут и заживят образовавшуюся гангрену.

  Конечно, никакое государство не может безучастно смотреть на попытки поколебать его существование, его мирное развитие. Из каких бы побуждений и идей ни выходили его противники, в особенности когда их стремления переходят в область практики, государство может и должно карать виновных; но оно не должно думать, что возможно смертью вырвать движение с корнем. И чем крепче правительство, чем дальше в глубь веков идут его устои, чем ближе связь его с народом, не отделяющим от него свою историческую судьбу, тем бесполезнее является для него смерть лиц, ему враждебных. [⁶⁷]

  Если политическая партия в своей борьбе с существующим порядком прибегает к убийству и поджогу, к подлогу и краже, совершает злодеяния, возмущающие совесть каждого, то казните за учиненное, казните тяжко, но не придавайте виновным особого характера, не окружайте их ореолом политического мученичества, создающего прозелитов; а такое последствие неминуемо вызывает сохранение в законе смертной казни лишь за политические преступления.

  Преступника уничтожают как ни на что не пригодного члена общества, а между тем в литературе <о> смертной казни мы встречаем ряд указаний, что помилованные образцово вели себя в тюрьмах и получали вполне заслуженно условное освобождение. А политические преступники? Как много изменений в склад убеждений вносят зрелый возраст, жизненный опыт. Мы не должны забывать, что к смертной казни были приговорены и Тьер, и Андраши; что право помилования спасло для России одну из крупных величин ее литературы — Достоевского. Да расспросите любого из добросовестных, даже весьма консервативных практиков, имевших дело не со скоропалительною юстициею, а с настоящими процессами о преступных деяниях политического характера; прочтите внимательно отчеты о процессах этого рода и спросите себя: действительно ли шли на казнь люди, не подававшие никакой надежды в будущем не только на вполне легальное, но и полезное государственное дело? И, положа руку на сердце, они ответят, что в числе казненных были не только люди, одаренные большими способностями, люди твердой воли, непреклонных убеждений, но и, несмотря на кажущееся противоречие с их деяниями, — доброго сердца; люди чрезмерной фантазии, увлечений, которые через несколько лет тюремного режима могли бы стать хорошими семьянинами, общественными работниками, научными и даже государственными деятелями. Н. July в последнем своем труде «Problemes des Science crimenelle», стр. 202, по поводу некоторых заключенных в одиночной тюрьме в Louvin, оказавшихся вполне пригодными для дальнейшей общественной деятельности, замечает; «а между тем все они во Франции были бы осуждены к смертной казни и, может быть, обезглавлены или, самое меньшее, сосланы в Гвиану». А Жоли — один из ревностных защитников смертной казни.

  Я не могу удержаться, чтобы не привести из книги В. Г. Короленко⁶⁸ несколько выдержек, содержащих, в свою очередь, выписки из писем приговоренных к смерти. Пусть тот, кто будет читать эту мою брошюру, спросит себя: неужели люди, писавшие эти письма, были такие неисправимые преступники, что для них была только одна возможная кара — смерть?

  За экспроприацию в Балашовском уезде Саратовской губернии был приговорен к смертной казни Шуримов. Его отец, слепой старик, получил от него следующее письмо: «Здравствуй, дорогой папа. Шлю тебе свой последний прощальный привет и желаю много, много счастья. Прости, дорогой, что я так долго тебе не писал, ты подумаешь, что я вконец забыл тебя; о, милый папа, не обвиняй меня так жестоко. Все это время нашей разлуки с тобою было сплошное мученье для меня. Я только тем и жил, что думал, настанет время, когда я навсегда соединюсь с тобою, когда я буду в силе преклонить твою седую голову к себе на грудь и залечить душевные раны, что нанес твоему бедному, истерзанному сердцу; но это время не настало, мечты мои разлетелись и осталась горькая действительность. Я с 29 мая 1908 года сижу в тюрьме; 23 января я был на суде и приговорен к смертной казни; приговор послан на утверждение командующему войсками, по надежды мало, чтобы смерть заменили каторгою. Мне осталось жить дней тридцать. Если можешь, дорогой папа, то приезжай, тебя допустят увидеть меня, теперь я сижу на имя Шуринова. Напиши письмо матери и скажи ей, что последняя моя просьба, чтобы она не покидала тебя и успокоила бы твою бедную голову, поцелуй Пашу и Мишу. Всем родным поклон. Прощай, Папа». Как сообщает Короленко, старик поехал повидать сына, просил всех об этом, но так и не пришлось ему увидать сына.

  И неужели, прибавлю я, кто-нибудь решится признать эту казнь справедливою, необходимою и целесообразною.

  Вот письмо другого восемнадцатилетнего юноши Евгения Маврофродитова, приговоренного к смерти за экспроприацию военно-окружным судом в Новочеркасске в декабре 1908 года; это письмо покаянного настроения. «Здравствуйте, дорогая мамочка. Я, по воле Всевышнего, еще жив; но в будущем не знаю, что со мною будет, приведут ли в исполнение приговор, или же нет. Но я, дорогая мамочка, чувствую, что я живу последние дни, а может быть, даже и часы, вот уже десятые сутки ожидаю смерти и ночью не сплю и прислушиваюсь, как заяц, к каждому шороху, и, как только проходит мимо какой-либо надзиратель, так мне все кажется, что это за мною, т. е. мне кажется, что легче будет умирать на виселице, нежели ожидать вот каждую минуту, что откроется дверь, и скажут: выходи/ Но, дорогая мамочка, на все Его святая воля, я надеюсь на Него, Он сам страдал, но Он страдал за наши грехи, т. е. за грехи всего народа, а я страдаю за то, что не слушал вас, дорогая мамочка, и не молился Ему, который умер за наши грехи. Да, дорогая мамочка, грешен я перед Богом и перед вами, каюсь, ну что теперь, мне кажется, уже поздно, да, дорогая мамочка, слушал бы я вас, молился бы почаще Богу, ничего бы подобного не было, а то я послушал совета товарищей и оставил службу в банке; не бросил бы я служить, не сидел бы я теперь и не ждал бы каждый час смерти, а ожидал бы, как каждый христианин, среди вас, дорогие мои, праздника Рождества Христова; ну, на все воля Всевышнего. Суждено мне умереть, я умру, если нет — значит, буду жить. Дорогая мамочка, смотрите лучше за Колей, вразумляйте его, и пусть он молится Богу за всех вас, а также пускай помолится за своего грешного брата, может, Бог услышит его, а обо мне, дорогая мамочка, забудьте, я не достоин, чтобы из-за меня мучились люди, а тем паче вы, дорогая мамочка, а также говорите Марусе, чтобы она вас слушалась и училась и молилась за своего грешного брата Богу. Мамочка, смотрите за ними, т. е. за Колей и Марусей. Скажите им, чтобы они вас слушали, а не подруг и товарищей. Дорогая бабушка, я знаю, что я вам приношу много горя, так как я горячо вами любим, но вы, дорогая, не обижайтесь на меня, а помолитесь лучше за меня Богу. Да, дорогая бабушка, тяжело умирать в таких летах, как я, ведь мне только 18 лет, и я должен умереть; но раз так хочет Бог, то пусть так и будет; если Господь нас, т.е. меня с вами со всеми, дорогие мои, разделяет здесь на земле, то он нас соединит там, где дорогой мой папа, да, бабушка? Я иду до папы. Вы успокойте мамочку, скажите ей, что у нес есть еще Коля и Маруся; я молю Бога, чтобы она нашла в них себе утешение. Ну, покамест, до свидания, а может быть прощайте, это Бог знает. Целую вас всех крепко, поцелуйте за меня тетю Шуру, Колю, Марусю и всех остальных, Евгений Маврофродитов». 19 октября 1908 года восемнадцатилетний Маврофродитов казнен.

  Вот отрывок из третьего письма совершенно иного характера. «Дорогие папочка и мамочка и дорогие братчик и сестричка, читайте это письмо, но прошу не плачьте. А гордитесь своим сыном, я умираю гордо и смело смотрю смерти в глаза, я нисколько не боюсь ее, я очень рад, что кончено мое мученье. Меня судили 29 октября, а 22 ночью приблизительно часов в 12 или в час я очень весел; этим я горжусь, что умер не трусом, это последнее прощальное письмо. Целую вас, Папу, Маму, Ваню, Саню, Катю, Машу, Варю. Прощайте, прощайте, Коля Катель». При этом В. Короленко приводит (стр. 71) письмо защитника Кателя к отцу, в котором тот сообщает, что суд постановил ходатайствовать перед генералом Каульбарсом о замене смертной казни каторгой, но генерал Каульбарс не уважил просьбы, и смертный приговор приведен в исполнение, а потом (стр. 80) В. Короленко приводит заметку, напечатанную в газете «Новая Русь» от 26 ноября 1908 г. «Сегодня на рассвете во дворе четвертой части по приговору военного суда повешены пять человек, в том числе Катель. Во время казни веревка оборвалась, Катель упал на землю и испустил страшный крик. Палач, желая прекратить этот крик, наступил ему на горло ногой. Издевательства палача над Кателем и другими осужденными были прекращены товарищем прокурора».

  Так хотелось бы, чтобы бесхитростные слова этих писем запечатлелись в уме тex, кто будет читать эту брошюру, чтобы они воздействовали на их ум и сердце и чтобы все они по мере власти, сил и возможности содействовали искоренению этого наказания, что я позволю себе привести еще несколько отрывков из книги Короленко (стр. 58). «Придется умереть, — пишет восемнадцатилетний юноша. — А как хочется жить, если бы ты понял. Страшная жажда жизни. Подумай: мне ведь только восемнадцать лет. Разве это была жизнь? Это были сплошные страдания. Ведь у нас семейство семь душ. Работник почти один брат; я еще какой работник, обо мне и говорить нечего: много ли я мог заработать, плохо было жить. Так я жизни и не видел».

  «Жизнь прошла бледной, как в тумане, — пишет другой смертник.— Является чувство жалости к прожитому. Почему я был так темен и не знал другой жизни? Почему я не учился, жалеешь, почему так поздно узнал то, что узнал теперь. Почему жизнь была так пуста? Что меня занимало? Какая-то ерунда, за которую теперь стыдно. Впрочем, успокаивает мысль, что рано или поздно, но не избежать бы мне этого. Если бы и выбрался я на волю, то пришлось бы жить нелегально. Это легко только тому, кто не испытал этого, пришлось бы заниматься тем же, значит, я опять явился бы кандидатом на виселицу».

  «Все хорошее, — пишет третий, — заслонялось дурным, и я видел только зло, во всю свою, хотя и короткую, жизнь. Видел, как другие мучатся, и сам с ними мучался. При таких обстоятельствах и при такой жизни можно ли любить что-нибудь, хотя бы и хорошее? Прежде я работал на заводе, и мне это нравилось. Потом я понял, что работаю на богача, и бросил работу. С вооруженного восстания стал грабить с такими же товарищами, как и я».

  «Да и стоит ли выходить на волю? — спрашивает четвертый. — Нашел ли бы я там людей, с которыми стоило бы жить? Я знаю, что где-нибудь есть хорошие, честные люди, но я их не найду, а сойдусь с какими-нибудь негодяями. Пожалуй, и не стоит выходить на волю и жить так, как я жил раньше. Лучше уже умереть, чем сплошная мука».

  «Этим исчерпывается, — говорит далее Короленко, — автобиографический, так сказать, материал, доставленный самими смертниками. Эти интимнейшие, откровенные и совершенно бескорыстные признания — исповеди, разными способами, но почти всегда неофициально, пробирались из камеры смертников в другие камеры, к людям, которые не имели ни малейшей возможности повлиять на участь приговоренных. В каждой строчке этих писем звучит поэтому только предсмертная правдивость. Многие авторы писем откровенно говорят о том, что для них при данных условиях нет уже никакого исхода, и сомневаются — стоит ли им даже мечтать о жизни. И тем не менее только в одном письме можно, пожалуй, увидеть признаки настоящего цинизма и нераскаянности. Во всех остальных сквозит горькое раздумье и тоска по какой-то другой жизни, по какой-то трудно доступной правде. Можно ли, положа руку на сердце, сказать, что для тех, кто писал эти исповеди, не могло быть места среди людей и что рука, конфирмовавшая эти приговоры, удаляла из жизни людей, недоступных ни раскаянию, ни исправлению».

  Нельзя не сказать, что защитники смертной казни забывают совершенно преступника, забывают индивидуальную задачу наказания. Правда, между защитниками смертной казни находятся и такие, которые, по-видимому, искренно говорят об исправительном значении этого наказания, о примирении преступника пред лицом смерти с совестью и Богом. Преступник, замечает Лохвицкий (стр. 369), всегда является на казнь очищенным, так как перспектива смерти ведет его к размышлению о прошедшей и будущей жизни. Но люди, практически знакомые с делом, свидетельствуют о противном; они свидетельствуют, что для большинства приговоренных, подавленных близостью насильственной смерти, недостает того спокойствия духа, которое является необходимым условием истинного раскаяния.

  Наконец, нельзя забывать, что какими бы гарантиями ни было обставлено человеческое правосудие, оно всегда доступно ошибкам; на это мы, к несчастью, имеем свидетельства из уголовной летописи всех государств.⁶⁹ Но как же исправим мы такую ошибку по отношению к казненному? Что может быть ужаснее сознания, что от руки богини правосудия пала невинная жертва! [Всякое, даже самое тяжкое наказание может быть прекращено, отменено, как скоро будет доказано, что считавшееся справедливым решение (Wahrspruch) сказалось ошибочным. Ведь исполненный смертный приговор не может уже быть сделан не бывшим (Liepmann, 126). Говорят, что ныне, при современном процессе, исчезла возможность судебных ошибок, что опирающиеся на этот аргумент черпают доказательства из далекого прошлого; но разве это так? Разве современные летописи судебные не содержат многочисленные и иногда весьма и весьма прискорбные доказательства. Разве не свидетельствуют об этом начало кассации по делам уголовным, институт возобновления уголовных дел, по коим приговоры вступили в законную силу и который не существует в действительности для казненных. Защитники казни ссылаются на широкое право помилования, сглаживающее ошибки ординарного правосудия, но кто же из юристов не знает, как сложен, случаен, несовершенен самый институт помилования. А как ссылаться на этот ремедиум в тех случаях, когда этот «без цены драгой алмаз короны» не может проявить свой живительный блеск, как, напр., по делам, рассматривающимся в порядке чрезвычайной охраны,

  Липманн посвящает целую главу вопросу о «возможности судебных ошибок и ее значении». Он приводит ряд фактических доказательств, что ни колеблющаяся и часто ошибочная экспертиза, ни свидетельские показания, даже так называемых очевидцев, ни даже собственное сознание, эта «regina probationum», не предохраняют от ошибок и весьма грубых.⁷⁰] Восстановление памяти может служить лишь слабым утешением его семье, но мертвые не оживают!⁷¹

  А потому я еще раз повторяю, что не надо быть пророком, чтобы сказать, что недалеко то время, когда смертная казнь исчезнет из уголовных кодексов, и для наших потомков самый спор о ее целесообразности будет казаться столь же странным, каким представляется теперь для нас спор о необходимости и справедливости колесования или сожжения преступников.⁷² И при этом убеждении, с этою верою в лучшее будущее остаюсь я и теперь, несмотря на не заживленные еще язвы общественные; несмотря на не остывшую еще кровь жертв террора и жертв судебной кары.

  * Продолжение. Начало см.: Правоведение. 1993. № 4—6.

  1 Извлечено из II тома моего «Русского уголовного права», 1902 г., № 233 и 234. Из почти необъятной специальной литературы по этому вопросу обращаю внимание на: Кистяковскии А. Исследование о смертной казни, 1867 г.; второе, посмертное издание 1896 г.; Малиновский Л. Кровавая месть и смертные казни, 1909—1911; Пионтковский А. Смертная казнь в Европе, 1908 г. [Гернет М. Смертная казнь, 1913 г.]; Веrner. Abschaffung der Todesstrafe, два изд. 1861 и 1863 гг. в переводе на русский язык Филиппова; Мittеrmaiеr С. Die Todesstrafe, 1862 г. (переведено на все европейские языки; русский перевод Сарачова); Gеуеr. Die Todesstrafe, 1869г.; Hetzel. Die Todesstrafe in ihrer kulturgeschichtlichen Entwickelung, 1870 г. — у него подробные библиографические указания; Hоltzеndorf. Verbrechen des Mordes und die Todesstrafe, 1875 г.; Quantеr R. Die Leibes und Lebensstrafe bei allen Volkern und zu alien Zeiten, 1901 г.; Guizоt. De la peine de mort, 1822 г., 2 изд. 1838 г.; Du Воisауme. De la peine de mort, 1863 г.; Haus. La peine de mort, son passe, son present, son avenir, 1867 г.; Lucas Ch. De l'etat anormal de la repression en France et des moyens d'y remedier; D'Olivecrona. De la peine de mort, trad. franc., 1868 г., 2 изд. 1893 г.

  2 В Германии—Миттермайер, Гефтер, Кестлин, Бернер, Зегер, Гейнце, Глазер, Вальберг, Ульман, Зейферт, Цукер, Гольцендорф, Гейер, Шварце; во Франции и Бельгии—Люка, Беранже, Эли, Гос (Haus), Нипельс, Тониссен, Ортолан, Принс; в Италии — Манчини, Каррара, Пессина, Эллеро, Канонико, Цупетта, Ночито, Бруза и др.; Оливекрона в Швеции; в России—Будзинский, Костяковский, Неклюдов, Сергеевский, Спасович, Фойницкий, Владимиров, Белогриц-Котляревский, Духовской, Дриль, Почти все новые наши криминалисты: Пионтковский, Жижеленко, Фельдштейн, Мокринский, Розин, Чубинский, Познышев, Набоков, Гернет. Из писателей неюристов страшно сильное впечатление производят: статьи Вл. Короленко «Бытовое явление» (заметки публициста о смертной казни) 1910 г., а также графа Льва Николаевича Толстого «Не могу молчать» 1909 г. Нельзя не указать, что русский за коноискусник Горюшкин, еще в руководстве к российскому законодательству 1810-1818 гг., I, стр. 10, возражая против смертной казни, говорил: «смертная казнь,¹ по мнению моему, бесполезна; кроме того, единому творцу жизни известна та минута, в которую можно ее пресечь, не возмущая порядка его божественного строения». Против смертной казни в начале XIX века возражали казанский профессор Солнцев (1820), московский — Васильев (1821). Профессор Фельдштейн в сборнике «О смертной казни», 1909 г., указывает еще как на противников смертной казни в XVIII в.: проф. Лангера (1767), Ушакова (1771), сенатора Ив. Лопухина.

  Из защитников смертной казни в Германии: Гейб, Гельшнер, Янка, Абегг, Ламмаш, Вах, Биндинг. Лист находит, что смертная казнь не удовлетворяет требованиям наказания, но она должна быть сохранена, пока лишение свободы не имеет устрашающего и обеспечивающего значения; в последнем издании учебника он не высказывается ни «за», ни «против» смертной казни; Н. Меуеr также сомневается в возможности ее устранения в настоящее время. Во Франции за сохранение смертной казни: Росси, Берто, Лефор, Лаборд, Молинье, Вилле, Тиссо, Жоли, Тард, Лакассань, Мануврие, Гарро, в особенности же — Требюсьен (I, № 265). В России — Баршев и Лохвицкий.

  Нельзя, впрочем, не добавить, что между защитниками насчитывается много таких, которые, не признавая смертную казнь целесообразным наказанием, находят только ее отмену преждевременною, как, напр., Гельшнер в последнем труде, Гарро. [Липманн, «Die Todesstrafe», замечает, что и теперь в Германии, несмотря на кажущееся возражение ее защитников, никто не выступает с восхвалением смертной казни, что не развевается горделивое знамя с девизом, что «культурные государства не могут существовать без смертной казни», — этот афоризм заменило более скромное положение, «что едва ли и в будущем можно обойтись без смертной казни».] Гетцель в приложении к своей книге делает перечень известной ему литературы вопроса, разделяя эти сочинения на отвергающие смертную казнь и защищающие се; причем к последним он относит и те, которые признают отмену смертной казни несвоевременною. Из этого обзора, начинающегося с появления книги Беккариа, получаются следующие цифровые данные:

  ........................................................................на 100
  противники... защитники... противн<иков> .....защитн<иков>
  1764—1799 гг. .... 45 ...........61 .........43.............. 57
  1800—1830 гг. .... 55 ..........33 ...........63 ..............37
  1830—1847 гг. .... 73........... 46 ..............64 ...........36
  1848—1869 гг. ..... 158 .........48 ..........77 .............23
  ..............................331 .........188

  3 Я остаюсь при этом мнении и теперь. Страшная вспышка торжества смерти у нас; недавний провал последней попытки французского министерства провести Закон об отмене смертной казни все-таки не вызвал ни одной серьезной защиты смертной казни ни в нашей литературе, ни во французской. Можно указать разве на статью доктора Лакассаня с его, па мой взгляд, весьма жалкою аргументациею. Я думаю, что даже из наших защитников смертной казни не многие решатся одобрить, напр., восхваление Лакассанем политики японцев па Формозе, где, по его словам, в три года (1899—1901) японцы казнили 2500 человек малайцев, не признававших власти японцев, но зато водворили на прекрасном острове спокойствие и порядок; я, впрочем, полагаю, что порядка было бы еще больше, если бы малайцы были перебиты все. Так же красноречиво говорит Лакассань и об успокоительном воздействии девятихвостки, особенно по отношению к юным преступникам.

  4 Ломброзо, Сети и в особенности Гарофало, отстаивающий смертную казнь для прирожденных неисправимых преступников в видах ограждения общественной безопасности (ср.: Вульферт, II, стр. 146 и сл.; D'Olivесrоnа, во 2 изд. стр. 117 и cл.).

  5 Интересные данные по поводу этого движения во Франции, сосредоточивавшегося около известного дела Солейяна, приведены в докладе В. Набокова в Петербургском юридическом обществе в заседании 15 дек. 1908 г. (см.: Труды С.- Петербург. юридич<еского> общества, т. 1).

  6 В 1791 г. в Учредительном собрании депутат Лепелетье Сен-Фаржо от имени Комитета конституции и уголовного законодательства внес предложение об отмене смертной казни за все преступления, кроме политических; но Собрание после долгих прений отклонило это предложение. В 1793 г. Кондорсе внес то же предложение в Конвент и также без успеха; но в IV год республики Конвент издал декрет, что со дня объявления всеобщего мира смертная казнь будет отменена во всей республике. При этом в [Национальном] собрании в числе противников смертной казни явились Робеспьер (произнесенная им 30 мая 1791 г. речь была напечатана отдельно в Париже в 1830 г.) и Марат. Во французских законодательных собраниях и впоследствии неоднократно делались предложения об отмене смертной казни: в 3848 г.— Виктором Гюго; в 1865 г. — Жюль Фавром; в 1870 г. — Жюль Симоном; в 1877 г.— Луи-Бланом, но безуспешно. Такой же результат имели предложения об отмене казни в 1881 и 1888 гг. 11 июня 1906 г. Ж. Рейнах внес в палату депутатов предположение о замене смертной казни пожизненным заключением. Это предположение вызвало правительственный проект, внесенный министром Клемансо 5 ноября 1906 г., заключавший следующие основные положения: смертная казнь отменяется, исключая случаев назначения ее по военно-уголовным законам за преступления, учиненные во время войны; смертная казнь заменяется пожизненным заключением (l'internement), причем первые шесть лет заключения осужденные отбывают в maison de force в одиночной камере; беременные подлежат одиночному заключению после разрешения от бремени; совершение присужденными к пожизненному заключению нового преступного деяния, караемого уголовным наказанием, влечет пожизненное заключение в одиночной камере (l'encellulement perpetuel). Парламентская комиссия в лице ее докладчика адвоката Крюнна высказалась в пользу нового закона, но в то же время в обществе, со свойственною французам впечатлительностью, началась под влиянием особенно выдающихся случаев убийств, а с другой стороны, под влиянием прессы [в которой, как указывают и французские писатели, главную роль играл вопрос о размере тиража отдельных номеров] агитация за сохранение казни. Так, на referendum'e, организованном редакциею «Le petit Parisien» [revolverblott, как называет его Липманн], о смертной казни из 1412317 ответов дали 1083655 за ее удержание и только 328 692 за ее отмену. Из многих судов Франции присяжные стали обращаться с заявлениями первоначально к президентам ассизных судов, а когда такое обращение, согласно разъяснениям министра, было признано недопустимым, — в законодательные палаты. В этих обращениях, которых, по свидетельству Лакассаня, в 1907 г. было 53, выражались пожелания сохранения смертной казни в Кодексе, признания непоколебимости решения суда присяжных и ограничения прав президента республики на помилование осужденных; причем, однако, в весьма многих заявлениях выражалось пожелание отмены публичного исполнения казни, ввиду того вредного влияния, которое такие исполнение оказывает на присутствующих. Разгар этой полемики аболиционистов с защитниками смертной казни [(morticoles)] отразился на спине «бедного Макара», т. е. в данном случае на обвиняемых. Как указывает Лакассань (стр. 154), число приговоренных к смертной казни, которое было 9 в 1902 г., 15 — в 1903 г., 16 — в 1904, — страшно поднялось; так, со времени внесения законопроекта Клемансо об отмене смертной казни, в течение 8 месяцев 1907 года, присяжные вынесли 54 смертных приговора. В результате всей этой борьбы, скорее, общеполитического, даже, вернее, политико-партийного характера борьбы против министерства Клемансо, оказался провал проекта Рейнаха в палате депутатов. В заседании 8 дек. нов. стиля 1908 г. он был отклонен большинством—330 против 201. Сравни подробные сведения у Hetzel, стр. 164 и сл. [Liepmаnn, стр. 101 и cл.], а также доклад Вл. Набокова в Петербург. юрид<ическом> обществе в заседании 15 дек. 1908 г.

  7 В том же году была отменена и квалифицированная смертная казнь за отцеубийство; но сопровождавший наказание обряд остался и ныне, вызывая порицание криминалистов. В 1853 г. было разъяснено, что посягательство па жизнь императора не подходит под действие закона 1848 г., а наказывается как parricide. Равным образом, французский кассационный суд по делу об убийстве генерала Брея разъяснил, что убийство, хотя бы совершенное с политическою целью, не подходит под действие Закона 1848 г. Laborde, № 254, делает такой расчет уменьшения случаев, караемых смертью по французскому праву: по Code penal — она оставалась в 115 случ<аях>, после 1832 —в 37, после 1848 —в 15.

  8 Laine. Traite, № 288 и cл.; Ortolan, Elements, II, стр. 122 и cл. В 1901 г. [21 ноября] смертная казнь отменена за детоубийство даже и для матери новорожденного ребенка. [Закон 22 июня 1912 г. заменил во всех случаях для несовершеннолетних от 13 <до> 16 <лет> смертную казнь отдачей в исправительные заведения.] Ср.: Gаrсоn. Code penal.

  [⁹ Ср. статистику смертных казней в Бельгии у Гернета, стр. 78.] ¹⁰ На Франкфуртском Национальном собрании 1848 г. (подробно см. у Hetzel, стр. 298) отмена смертной казни [как обыкновенного наказания] была отнесена к числу основных прав германской нации большинством — 288 против 146, а затем казнь была отменена в Бадене, Вюртемберге и большинстве мелких государств; хотя впоследствии в этих государствах была снова восстановлена. При обсуждении проекта северогерманского Кодекса в 1870 г. депутат проф. Планк сделал предложение об отмене смертной казни, и при втором чтении это предложение было принято большинством—118 против 81 (несмотря даже на пламенную аргументацию железного канцлера, который, опираясь на авторитет Рихарда Rhota, высоко ставил ее как осуществление не только нравственного, но и божеского веления]. Но вслед за тем канцлер Бисмарк, в речи своей 23 мая 1870 г., прибег в защиту смертной казни к [простому, но] наиболее сильному аргументу, заявив, что правительство в случае непринятия смертной казни возьмет проект назад и тем устранит навсегда возможность юридического объединения Германии. Тогда при третьем чтении смертная казнь была сохранена большинством—127 против 119, но в весьма ограниченном, сравнительно с проектом, числе случаев. С введением германского Уложения в Северогерманском Союзе, а потом во всей Империи смертная казнь была восстановлена в 6 германских государствах, в том числе в Саксонии, где она была отменена в 1868 г., и в В<еликом> Г<ерцогстве> Ольденбургском. Так что не сбылись слова маститого саксонского короля, высказанные им при закрытии саксонской палаты депутатов 30 мая 1868 г., что отмена смертной казни в Саксонии послужит примером для всей Германии: не Германия последовала примеру Саксонии, а саксонскому народу, несмотря на его, засвидетельствованное королем, отвращение от этого наказания, пришлось подчиниться воле непреклонного канцлера. Впрочем, Goldschmidt в «Vergleichende Darstellung» говорит, что теперь настроение в Германии не в пользу отмены смертной казни, тогда как ко времени издания Уложения 1872 г. было преобладание мнений за отмену. Ср. доклад М. Исаева в Петербург. юрид<ическом> общ<естве> 5 фев. 1910 г. Впрочем, на Венском съезде [немецких] юристов, осенью 1912 г., за сохранение смертной казни высказалось [в секции—159, а против — 158, а в общем собрании—] 470, а против — 424 [причем главные защитники се, проф. Фингер и проф. Каль, стояли на бездоказательном аргументе, что за сохранение ее высказывается народное правосознание. Главным противником смертной казни на съезде был проф. Липманн, давший надлежащую оценку этого неуловимого фактора— народное правосознание. Ср. в его книге «Die Todesstrafe» (Nachwort). Липманн при этом оттеняет, что даже самые главные защитники смертной казни, как Kahl, уже не проявляли такой энергии, как на прошлых съездах, сознаваясь, что, вероятно, а грядущих поколениях вопрос о сохранении смертной казни будет решаться иначе. Может быть, венская победа была предсмертной судорогою смертной казни].

  11 Ср.: Liszt. Lehrbuch, стр. 286 и 352; нельзя не прибавить, что даже такой сторонник смертной казни, как проф. Биндинг, «Lehrbuch», Band II, 1, § 22, называет «Закон о динамитчиках»— «отвратительное порождение страха, бессмысленно хватающегося за драконовские средства». В проекте нового германского Уложения 1909 г., составленного в мин<истерстве> юстиции, смертная казнь сохраняется, но еще в более ограниченном объеме. А именно: за посягательство на жизнь императора (§ 100) и за предумышленное убийство, по при предумышленном убийстве допускается при смягчающих обстоятельствах переход к каторге.

  12 Впрочем, при преемнике Марии Терезии Иосифе II смертная казнь была вовсе отменена в 1787 г., но снова восстановлена в 1796 г. при Франце II (ср.: Schrif., II; Wahlbеrg. Neuere Praxis und Geschichte der Todesstrafe in Oesterreich. Gesam. Schrif., II, стр. 138).

  13 Ср. исторические и статистические данные о смертной казни в Швеции у D'Olivecrona, «De la peine de mort», 1893 г. [B 1778 г. Густав III предложил парламенту отменить смертную казнь за целый ряд преступлений, и между прочим за колдовство; его предложение, хотя и встретило сильную оппозицию духовенства, но поддержанное дворянством было принято сеймом, что и повлекло существенное уменьшение числа смертных приговоров.] Olivecrona доказывает, что это уменьшение не только не повлекло усиления преступности, но, даже наоборот, многие из преступлений, как видно из приложенной к книге Оливекрона диаграммы, угрожаемые смертною казнью, уменьшились.

  14 Фактически смертная казнь не применялась в Португалии с 1846, в Голландии— с 1864, в Италии — с 1875 г. [В Норвегии последняя казнь была в 1900 г.]

  15 Подробные сведения о смертной казни в Швейцарии у Stoos, «Die Grundzuge des schweizerischen Strafrechts», 1892, стр. 285—303.

  16 Вообще ход отмены смертной казни, говорит Кистяковский (стр. 242), был следующий: в XVIII столетии она была почти вполне отменена за преступления против религии, против нравственности и за большую часть посягательств против собственности, В течение XIX столетия она отменена почти за все остальные виды преступлений против собственности, за исключением только тех, которые вместе с тем заключали посягательства на жизнь отдельных лиц и общественную безопасность. Ныне она остается за преступления государственные в тесном смысле и за преступления против жизни; но область и этих преступлений с каждым годом все более и более суживается. [По вопросу о смертной казни в других государствах, кроме вышеуказанных, ср.: Гернет, в. с., стр. 58.]

  17 Так, Loiseleur, «Les crimes», стр. 171—173, указывает, напр., как на отягчение сожжения на прокапчивание на плохо горящих углях, на медленном огне тлеющих растений и т. п. Ср. подробное описание разных родов и видов квалифицированных казней с соответственными рисунками у Квантера: ужасающее впечатление производит этот подбор изобретательности человека-зверя. Особенно ужасно, разнообразно и отвратительно было сожжение, описание видов коего заняло у Квантера 35 страниц. [Ср. также у Гернета, в. с., глава 4-я, стр. 102—133. «С негодованием и ужасом говорят теперь в XX веке все о сожжении, четвертовании, потоплении преступников. Но не так далеко ушло от нас то время, когда эти способы смертной казни представлялись ученым предшественникам современных криминалистов не только полезными и справедливыми мерами, но в некоторых случаях даже слишком мягкими. Когда единственною или главною целью наказания было устрашение, можно было спорить о большей или меньшей устрашительности того или другого вида казни. В исключительных случаях признавалось необходимым выдумывать новые способы, и фантазия ученых криминалистов-теоретиков приходила на помощь криминалистам-практикам».]

  18 Из германских государств в Саксонии сожжение было отменено только с изданием Кодекса 1838 г., а в Княжестве Рейс-Грейц в том же году был даже случай применения этого наказания. В Берлине последнее сожжение было в 1823. Колесование отменено в Пруссии только в 1851 г. В Вюртемберге колесование отменено только в 1824 г. Ср.: Koestlin. System, стр. 466. Об отмене квалифицированной смертной казни в XIX веке см.: Guntler, III, стр. 35 и след.

  19 Первоначально во Франции гильотина называлась луизетой (Louisette) по имени д-ра Louis, постоянного секретаря Академии хирургии, представившего во Французское Национальное собрание в 1792 г. доклад но поводу предложения [члена собрания, бывшего профессора Иезуитской коллегии в Бордо] д-ра Guillotin о новом аппарате смерти. [Fleischmann H. La guillotine en 1793, 1908 г.] Lenotre. La guillotine et les executeurs des arrets criminels pendant le revolution, 1910 г., стр. 324. [Прототип этой машины убийства весьма древний, и разнообразные его прототипы встречались и во Франции, <и> в Шотландии, и в Италии в XVI и даже в XIV веке. Ср.: Pichon. Le code de guillotine, 1910 г., стр. 20 и сл. Также у Флейшмана.] Как говорит A. Lacassagne, «Peine de mort et criminalite», 1908, стр. 133, 25 марта 1792 г. Законодательное собрание декретировало введение этого вида казни, а 25 апреля был первый случай ее применения.

  [²⁰ Ср. также у Флейшмана, гл. 1, 6-е изд. «La fete coupee soufre t'elle?», ряд указаний и примеров, в особенности приведенный им рассказ д-ра Dassy de Lignieres над головою известного убийцы Menesclous, казненного 7 сентября 1880 г.]

  [²¹ Ср. у Гернета, в. с., стр. 129 и cл. — Я не привожу всех выписок из этого сочинения, потому что можно надеяться, что этот якобы научный способ убоя людей не найдет у нас сторонников, а любители сильных ощущений прочтут описание в этом исследовании. Я приведу лишь несколько строк из описания таких казней. «При казни, произведенной двумя докторами, присутствовало 25 "любителей". Чрез 17 секунд после привода первого тока сочли преступника мертвым и прервали ток, но чрез 30 секунд последовал ряд вздохов, из рта последовала слюна. Тогда пропустили вторично ток на 70 секунд, пока не загорелась кожа на местах тела, где были приложены электроды, обернутые смоченною губкою». Профессор Кретчер описывает 8 случаев казни, один другого ужаснее. Так, в 1891 г. при казни 4лиц, по отношению к одному из них, Слокуму, было установлено, что после первого тока в 37 секунд пульс продолжал сильно биться, а через минуту или две восстановилось правильное дыхание; у другого — Смайлера, после троекратного пропуска тока, по 10 секунд каждый, было также замечено дыхание, пришлось снова замкнуть ток на 19 секунд. «При замкнутии электрического тока тело казненного начинало содрогаться, все мускулы напрягались, как бы в страшном усилии порвать привязывающие к стулу ремни, которые трещали и глубоко врезывались в тело; кожа и тело загорелись у всех казнимых». А в 1907 г. казнь в тюрьме Колумбус—«первый ток не убил преступника. Врачи нашли, что сердце бьется. Пустили сильнейший ток снова. Пламя охватило всего казнимого. Он несколько секунд жарился на электрическом токе. В комнате пахло жареным мясом».

  Не знаю, что думала и чувствовала Фемида при таком кулинарном применении высокого принципа «suum cuique tribuere», но что при этом совершалось величайшее богохуленне Верховного Источника любви, всепрощения и милосердия — в этом меня не поколеблют никакие цитаты из Ветхого Завета, из творений магистров и докторов богословия, хотя бы это и были иерархи всех степеней.]

  ²² Loiseleur. Les crimes et les peines, 1863 г., стр. 129.

  ²³ Ср. также у Prins о поведении публики на казни Дамьена.

  ²⁴ Соловьев. История России, т. XIV, стр. 280 и след.

  25 Теперь публичное исполнение смертной казни сохранилось из больших государств только во Франции; но по проекту Уголовного уложения и там предполагается отмена публичности казни; Закон об отмене публичности был внесен в Палату в 1906г. но остался без рассмотрения, ввиду внесения законопроекта об отмене смертной казни, не принятого, однако, Палатой.

  [²⁶ Чрезвычайно интересные данные о положении палача во Франции в эпоху Революции собраны в книге Ленотра «La guillotine», 1910. Палачи образовывали как бы особую касту, родственную, имеющую свои интересы, свои традиции, но все же носящую на себе клеймо отверженности, передававшееся из поколения в поколение, вроде многоизвестного поколения sauron'oв . Революция выдвинула на авансцену грозную красную фигуру человекоистребителя, но не дала ему ни нравственного покоя, ни уважения, несмотря на громкое название «муж правосудия», ни даже материального благополучия, в особенности на юге Франции, где он по-прежнему часто не находил ни крова, ни пищи. Только Декретом 13 июня 1793 было определена им точное и довольно высокое жалованье (в Париже палач с его помощниками получали 10000 livres), заменившее поборы и другие доходы—havoge, riflerie и т. д. феодальной юстиции. Но и то не казалось достаточным вознаграждением за многотрудную деятельность. Ленотр (стр. 180) приводит любопытный документ, письмо, которое гражданин Сансон писал гражданину министру юстиции, замечая о необходимости увеличить его содержание: «Исполнителю правосудия в Париже, на основании закона, дают четырех помощников, и он содержат их сам, и это вовсе немного при нынешних обстоятельствах, ввиду необъятной и непокладной (sans relache) работы, которую выполняют он и его помощники. День и ночь на ногах, все время безостановочно — это такая работа, которая свалит с ног самого здорового». Можно ли подумать, что речь в этом документе идет о непокладной работе человекоубийц во имя правосудия.]

  ²⁷ Сибирь и каторга, I, стр. 319.

  28 Страшная масса смертных казней у нас за последние годы не только увеличила число палачей, но и поколебала, как я уже указывал, прежнее отвращение к ним; по крайней мере, в известной части населения явились палачи по охоте, добровольцы, принимающие на себя эти обязанности человекобойцев, несомненно, из дегенератов, хотя и полированной среды, и притом не только за плату, по нужде, но, страшно сказать, в качестве аматеров-любителей.

  29 Истребление павликиан при короле Теодоре (в 844 г.) было превознесено как душеспасительное дело папою Николаем I; невероятное почти по числу жертв истребление альбигойцев с 1209 по 1230 г., обратившее цветущую культурную страну в пустыню, было выполнено не только с благословения, но и по распоряжению папы Иннокентия III. Geffken, «Staat und Kirche», 1875 г., стр. 165, указывает, что, напр., при взятии Безье было казнено свыше 38 000 человек.

  ³⁰ «Geschichte des Hexenprocesses, 2 изд., 1880 г., в 2 т.

  31 В том числе в 1627—1629 гг.— 157 человек, причем в хронике сохранился поименный список этих лиц: тут были лица всех сословий и состояний —и ученые доктора, и неграмотные, здоровые и увечные, старые и молодые; была, напр., казнена 9-летняя колдунья с ее маленькой сестренкой; все это жарилось и пылало во имя Христа, по распоряжению или с одобрения епископов и прелатов, считавших себя horribile dido, представителями христианской церкви!

  32 Gunther, «Wiedervergeltuug», IV, стр. 11, рассказывает, что палач Франц Шмидт в Нюренберге оставил дневник, в котором заявляет, что он с 1573 по 1613г., т. е. в 44 года, отправил на тот свет 361 человека, а его предшественник был счастливее и в 24 года обезглавил 1159 человек.

  33 Чтобы иметь представление о числе прежде исполнявшихся казной, достаточно указать, что, по свидетельству лорда Фортескью (Нetzel, стр. 137), при Генрихе VIII (с 1509 по 1547 г.) было казнено 72000, а при Елизавете (1558—1603 гг.) — свыше 89 000 человек.

  34 Приведенные цифры, однако, свидетельствуют о возрастании числа казней с 1838 г. Высшее число осужденных — 38 было за 1884 г., а казненных —21, 22 за 1877, 1888 и 1902 гг.

  35 Цифры взяты из официальных отчетов министерства юстиции и у Пионтковского.

  [³⁶ В 1906 и 1907 г. не было казнено ни одного человека.]

  [³⁷ По указаниям М. Гернета, в. с., стр. 87, с 1877 по 1910 было приговорено к смертной казни 2552, а казнено 84, т. е. 3,2%.]

  38 Более ранние статистические данные для Северной Германии собраны в приложении к мотивам германского Кодекса— Uber die Todesstrafe. D'Olivecrona. стр. 289, приводит число осужденных с 1871 по 1890 г.—957, т. е. 47 в год, но и ему неизвестно число действительно исполненных приговоров. Лист полагает, что ежегодно приводится в исполнение приблизительно от 1/2 до 2/3 приговоров. Ср. у Пионтковского (стр. 48).

  [³⁹ За 11 лет.]

  [⁴⁰ Данные по статистике смертной казни в других европейских и неевропейских государствах можно найти в книге М. Н. Гернета, глава 3; по вопросу о смертной казни в Североамериканских штатах, см.: Липманн, стр. 58 и сл.].

  41 Я оставляю это положение, высказанное в моих лекциях, и теперь без изменений, потому что я глубоко верю, что даже и эпоха 1906—1912 гг. в России была явлением преходящим; что вековые принципы Евангелия преодолеют и эти темные явления нашей жизни, которые исчезнут, «яко тает воск от лица огня». Л. Н. Толстой, «Смертная казнь и христианство», стр. 27, говорит: «Да, положение теперешнего христианского человечества ужасно. Одно утешение то, что (оно) не может дольше продолжаться; не могут же люди не признать ту вечную, хотя и смутно, но всегда сознаваемую каждым человеком истину о том. что людям свойственно жить не насилием, не угрозами, не убийствами, а любовью, и, сознав эту истину, не могут же (они) не изменить свою деятельность».

  42 Этот, вопрос о законности смертной казни и теперь еще занимает видное место в сочинениях французских и итальянских юристов; ср., напр., красноречивые возражения против смертной казни с точки зрения естественного права у Carrara, «Programma», I, № 663 и след. Ср. также возражения против Беккариа у F. Helie, I, 44. Против этого положения Беккарма у нас возражал еще кн. Щербатов, «О смертней казни», стр. 58.

  43 Мне думается, что сторонники смертной казни смешивают в этом отношении начала Ветхого Завета с учением Евангелия, забывая, что Спаситель сказал; «слышасте, яко речено бысть: око за око, и зуб за зуб. Аз же глаголю вам: не противитеся злу» (Матф., гл. 5, ст. 38—39). Всем памятен также ответ Христа книжникам и фарисеям о побитии камнями прелюбодейной жены. «Кто из Вас без греха, первый брось на нее камень» (Иоан., гл. 8, ст. 7). Hetzel, стр. 49 и сл., после тщательного разбора всех мест Евангелия, указываемых защитниками смертной казни, а равно и апостольских посланий, приходит к положительному выводу (стр. 71), что это наказание не только не может быть обосновано на учении Христа, но и совершенно противоречит его существу. Как справедливо замечает Кистяковский, стр. 187, для исследователя вопроса о смертной казни не имеет значения спор между богословами о толковании разных мест Ветхого и Нового Завета, как доказательств «pro» и «contra» смертной казни, а важно понять дух учения Христа. Бог христианский есть Бог любви и милости, желающий не мести и кары, а исправления падшего человека, в противоположность Ветхозаветному Богу — Богу гнева и мести. Христос — это учитель и защитник рабов и вообще бедного класса, который в его время во всем мире был главным поставщиком виселиц, креста и всевозможных казней. Оттого первые христиане были решительными противниками смертной казни; они считали осквернением присутствие при исполнении казни; отцы церкви первых веков безусловно высказывались против смертной казни. Любопытно, что когда церковь сделалась из гонимой — господствующею и гонительницею иноверных, когда она забыла и Евангелие, и церковные предания, то многие из сектантов, как, напр., в XIII веке вальдейцы, возвели отрицание смертной казни в один из догматов. Граф Л. Н. Толстой по поводу невероятного утверждения А. Ст-на в «Новом Времени» от 1908 г. 18 декабря, что в Евангелии (Марк., гл. 7, ст. 9—13) Христос высказывается в пользу смертной казни и что Христос самый закон, установляющий смертную казнь, называет «словом Божиим», указывая на зловредность этой статьи, прибавляет: «оправдывать смертную казнь словом Христа (т. е. ссылаться в ее оправдание на слова Христа) не решится ни один изувер: такое оправдание кроме своей искусственности бессовестно... Можно ли говорить о том, что Христос не только запрещал убийство, не только признавал необходимою смертную казнь, нo будто бы упрекал людей за то, что они отменили ее, и это Христос, проявление Бога любви, того Бога, который есть любовь!» (Смертная казнь и христианство, 1909, стр. 9—12). Священник Тихвинский в Государственной Думе при обсуждении законопроекта об отмене военно-полевых судов говорил между прочим: «убийство по суду, убийство в христианском обществе, во имя Бога — это преступнейшее из убийств. Мы слышали голос от Синая "не убий", не лишай никого жизни. Если в законе Моисеевом есть изъятие, то Спаситель наш прямо сказал нам: это по жестокосердию вашему... Вспомните, как два ученика Спасителя, Иаков и Иоанн, когда одно селение не приняло их учения, просили у Спасителя послать на селение огонь, как сделал это Илья. Христос ответил, что он не губить пришел, а спасать. Смертная казнь — не только смерть тела, но и души». Ср.: Могилянский, Смертная казнь. Приложение, стр. 64. [Ср.: Вitzius. Die Todesstrafe von Standpunkt der Religion und der Theologischen Wissenschaft, 1870.]

  44 Этим, собственно говоря, исчерпывается все содержание брошюры П. Дическуло «Христианство и смертная казнь» 1909 г. Он выходит из того положения, что «мир сей и царство Божие, а равно и отношение к ним каждого человека должны быть диаметрально противоположны» и что потому не может быть ни христианского государства, ни государственного христианства (стр. 38). Афоризм — теоретически бездоказательный, а практически более чем непригодный для разумной государственной жизни.

  45 В докладе подкомиссии нашей третьей Госуд<арственной> Думы так сгруппированы доводы защитников смертной казни: «Противники отмены казни возражают главным образом следующее: 1) право отнимать жизнь принадлежит государству в силу естественного права необходимой обороны. Отец, защищая жизнь своего сына, муж, спасая честь своей жены, и всякий, для защиты своей собственной жизни, могут в известном случае отнять жизнь у человека и не только могут, но и должны; по тем же причинам общество обязано охранять право, поддерживать порядок, для достижения чего служит наказание. Если же предположить, что смертная казнь есть единственное наказание, способное остановить руку убийцы, могущее произвести действие на окружающих, то приходится сделать вывод, что общество может отнять у убийцы жизнь. 2) Смертная казнь производит несомненно устрашающее действие как на самих приговоренных, так и на население. Главный довод аболиционистов, будто статистика доказала, что частое применение смертной казни не только не сокращает преступности, но, напротив, ее увеличивает, защитники смертной казни толкуют в обратную сторону: преступность увеличивается, и потому учащаются смертные казни. 3) Для устранения вредного влияния казни па нравы парода необходимо устранить публичность ее совершения. 4) Всякое наказание (каторга, тюрьма и т, п.) в большей или меньшей степени невознаградимо. Невознаградимость и неотменимость составляют принадлежность природы, а не сущности (?) смертной казни как наказания. Если поставить на весы невинную кровь, охраняемую существованием казни {??), и невинную кровь, ею проливаемую, то первая всегда перевесит вторую. Необходимо лишь отыскать средства к устранению причин, производящих казни невинных. 5) Преступник, освобожденный от смертной казни, вместо того чтобы заботиться об искуплении первого преступления, часто совершает, новые. Если с великим трудом удается произвести перемену в ином преступнике, то эта перемена бывает поверхностна, за глубину и искренность раскаяния трудно поручиться. Затем сторонники смертной казни приводят в пользу ее сохранения следующий самостоятельный аргумент: ее сохранения требует голос народа, его юридические убеждения, его совесть. В доказательство этого положения ссылаются на толпу, требующую совершения казни и иногда берущую на себя роль палача; по мнению защитников казни, народ, присутствуя при казни убийцы, совершенно убежден, что это наказание — единственное средство удовлетворения правосудия». [Прибавлю от себя, что это изложение защиты казни даже само по себе свидетельствует, что логическое и разумно обоснованное изложение этих доводов составляет не только трудную, но и не вполне осуществимую задачу.]

  [⁴⁶ Липманн, «Die Todesstrafe», 24, говорит: вера в спасительную силу смертной казни является остатком давно ниспровергнутого опытом прошедшего и настоящего, суеверием; современное правительство, которое обещает от этого рудиментарного и примитивного карательного средства ощутительную пользу, занимается шарлатанством. К этому надо добавить, что смертная казнь несовместима с представлением о причинах преступлений. Мы теперь знаем, что никакое преступление не является единственно и исключительно делом одного преступника, но что оно образуется из тысячи личных и общественных источников, так что во всяком преступлении проявляется совиновничество общества. Это убеждение существенно укрепило чувство общей ответственности ко всех областях социальной жизни и вместе с тем указало путь к целесообразной борьбе с антиобщественными бедствиями: оно сделало наше карательное правосудие гуманнее и в то же время значительно продуктивнее. Пока будет существовать смертная казнь, мы будем нарушать эти основания современного уголовного правосудия. Мы забываем, говорит Иеллинек, что даже в самых тяжких злодеяниях проявляется это совиновничество общества, за которое не должен отвечать отдельный индивидуум. «Разделенность вины требует делимого наказания».]

  [⁴⁷ Ср. у Липманна, «Die Todesstrafe», § 6: «Die Lebenslunglichen», где у него собраны данные о приговоренных к пожизненному заключению, как прямо, так и взамен смертной казни, из каторжных тюрем Германии, Австрии, Бельгии, Голландии, Италии и Швейцарии; они свидетельствуют, во-1-х, что в большинстве случаев это далеко не самые испорченные, безнадежные преступники и, во-2-х, что самое психическое их состояние, в особенности их характеры, существенно изменяются с годами заключения. Всем нам памятна, конечно, подобная же характеристика наших каторжных у Достоевского в его «Записках из Мертвого дома».]

  48 На собирание данных, касающихся практического значения смертной казни, были направлены труды новейших писателей по этому вопросу, столь значительно содействовавших его правильной постановке. Почин в этом деле дали английские исследователи—Ромильи, Макинтош, позднее Дюмонд; в Германии важнейшим представителем этого направления был Миттермайер, собравший в целом ряде своих статей, напечатанных в различных повременных изданиях, и в особенности — в архиве уголовного права и в «Allgem. Strafrechtszeilung» (ср. перечень у Кистяковского, стр. 18), массу драгоценного материала. Работы Миттермайера тем интереснее, что в 30-х годах он был сторонником смертной казни, в 40-х годах — колебался и в ту, и в другую сторону, а в 60-х — выступил ее решительным противником. В том же направлении труды бельгийского тюрьмоведа Ducpetiaux, шведского Оливекрона, а у нас — проф. Кистяковского. [Обстоятельно рассмотрена эта сторона вопроса у Липманна, в. с., § 2, стр. 26—72. Ср. также: Тhyren. Prinzipien einer Strafgesetzreform I das Strafensystem, 1910.]

  49 Ряд любопытных примеров, указывающих на отсутствие устрашающего влияния даже исполнения смертной казни на присутствовавших при казни преступников, приведен у Оливекрона, стр. 179 и cл. [Как замечает A. Nast («La peine de mort», 1909, стр. 15), публичность исполнения смертной казни значительно ослабляет ее устрашающее влияние, это и подтверждает тот факт, что большинство тяжких преступников присутствовали при этом спектакле отнятия жизни.]

  50 Ср. также о последних минутах осужденных у Соrrе, «Les criminels», также у Ellis, стр. 139. Интересные данные дает в этом отношении В. Короленко (стр. 19 и cл.). В первый день после приговора многие «смертники» чувствуют себя сравнительно бодро. В свои мрачные башенные камеры они вносят еще возбуждение недавней борьбы, полной если не возвышенных, то сильных ощущений и крайнего напряжения нервов. Суд и приговор—только последний размах той же волны. В большинстве писем, относящихся к первым дням после приговора, звучит еще своеобразная бодрость, даже ирония. «Я напишу Вам,—так начинается одно письмо приговоренного к смертной казни, — но предупреждаю, что я человек малограмотный и малоначитанный. Я чувствую себя очень хорошо. Смерть для меня ничто. Я знал, что рано или поздно, но это должно быть. Я был уверен на воле, что меня повесят или застрелят где-нибудь на деле. Так вот, товарищ, может ли мне казаться страшной смерть? Да, конечно, ничуть. Я не знаю, как другие, но до суда и после суда я был в одном настроении.. .» Еще через несколько времени тому же лицу приговоренный писал: «Вы спрашиваете, как я провожу время? Определить трудно, я сам себя учесть не могу в этом случае, одно могу сказать, что я душевно спокоен. Очень даже спокоен. Наружный вид, можно сказать, веселый. С утра до ночи смеешься, рассказываешь различные анекдоты, конечно, юмористические, конечно, вопрос о жизни приходит иногда в голову. Задумаешься на несколько минут и стараешься забыть это все, потому что кончено уже все для меня на этой земле. А раз кончено, то такие мысли стараешься отогнать и не поднимать в своей голове. Я вижу, что времени для жизни осталось очень мало, и в такие короткие минуты ничего не могу разрешить. Чем понапрасну ломать голову, лучше все это забыть и последнее время провести веселее. Я сам себя не могу определить: я как будто ненормальный. Иногда хочется отравиться. Отравиться тогда, когда мне этого захочется. Уж не хочется идти помирать на задний двор, да еще в сырую погоду, в дождик, пока дойдешь, всего измочит. А мокрому и висеть не особенно удобно. Да еще и то: берут ночью, только разоспишься, а тут будят, тревожат». Но проходит еще несколько дней, и тот же «смертник» пишет: «я давно не писал Вам, вес фантазировал, но никак не мог сообразить своим больным мозгом. Я в настоящее время нахожусь в полном неведении, и это страшно мучит меня. Я приговорен уже два месяца, и вот все не вешают. Зачем берегут меня? Может быть, издеваются надо мной? Может быть, хотят, чтобы я мучился каждую ночь в ожидании смерти? Да, товарищ, я не нахожу слова, я не в силах передать бумаге, как я мучаюсь ночами! Что-нибудь скорее бы!» Такие же чувства описывает другой смертник, по-видимому, находящийся в одиночном заключении: «жизнь приходится считать минутами, она коротка. Сейчас пишу эту записку и боюсь, что вот-вот растворятся двери и я ее не докончу. Как скверно я чувствую себя в этой зловещей тишине! Чуть слышный топот заставляет тревожно биться мое сердце... Скрипнет дверь... но это внизу, И я снова начинаю писать. В коридоре послышались шаги, и я бегу к дверям, нет, снова напрасная тревога: это шаги надзирателя. Страшная мертвая тишина давит меня, мне душно. Моя голова налита как свинцом и бессильно падает на подушку. А записку все-таки закончить надо. О чем я хотел писать тебе? Да, о жизни! Не правда ли, смешно говорить о ней, когда рядом с тобой смерть. Да, она недалеко от меня, Я чувствую на себе ее холодное дыхание, ее страшный призрак неотступно <стоит> в моих глазах. Встанешь утром и, как ребенок, радуешься тому, что ты еще жив, что еще целый день предстоит наслаждаться жизнью. Но зато ночь! Сколько она приносит мучений— трудно передать. Ну, пора кончить: около двух часов ночи. Можно заснуть и быть спокойным: за мной уже сегодня не придут».

  Нельзя не прибавить, что страшно читать эти письма, но представьте себе, каково же было переживать их писавшему. Да каково бы ни было его преступление — эти страдания свыше меры содеянного, и если при этом только подумать, что польза от этих мер для государства по меньшей мере сомнительна!

  51 Gruber, «Gerichtssaal», 1890 г., № б, стр. 447, замечает, что по данным английской статистики именно для убийц, подлежащих по закону смерти, шанс осуждения гораздо менее, чем для прочих преступников.

  52 Ср. у Кистяковского, стр. 220, извлечения из английского сочинения Альфреда Дюмонда (Dumond) относительно английской практики по этому вопросу: лорд Пальмерстон охотно давал помилование, но он был очень строг, если преступление было совершено в пьяном виде; лорд Грогам в 1843 г. отказал в помиловании 84-летнему старику; лорд Грей руководствовался политическими отношениями и временным соображениями: бывали случаи, когда он отказывал в помиловании, несмотря на указываемые сомнения относительно достаточности доказательств; один преступник не был помилован только потому, что два предшествующих были помилованы. [Во Франции, по словам Rosenmark, ежегодный процент помилований был 65 с 1881 по 1890 г.; 91 — с 1891 по 1896 г., а после 1896 г. процент помилованных составлял 100, так как президент Фальер до 1909 г. никому не отказывал в помиловании. Ср.: Pichon L. Le code de guillotine, 1910 г.] Любопытные данные по этому предмету собраны у Миттермайера, § 13, а также у D'Olivecrona, глава XX.

  ⁵³ Ср.: D'Olivесrоnа, стр. 236 и cл.

  54 Примеры можно найти у Миттермайера и Кистяковского. См. также: Пионтковский, стр. 104: «По свидетельству бристольского пастора Робертса, из 167 преступников, которых ему пришлось сопровождать на эшафот, 161 присутствовал лично при совершении казни; по свидетельству одного протестантского пастора, из 177 присужденных к казни только трое не присутствовали раньше при совершении казни» [Липманн, стр. 44, приводит случай некоего Мира, во Франции, который в 1894 г. во время гильотинирования забрался на дерево против эшафота, чтобы лучше видеть казнь, и который через год был гильотинирован на том же месте, где вид эшафота как бы зародил в нем страсть к убийству. Ср. также: Гернет, в. с., стр. 141 и сл.] Правда, на это защитники казни (Jоlу Н. Problemes de sciente crimineli, 1910 г., стр. 134) говорят, что эти данные ничего не доказывают, так как мы не знаем, сколько лиц, видевших исполнение смертной казни, благодаря этому, воздержались от преступления. Но очевидно, что это соображение является, в сущности, игрою слов, так как отправною точкою всех наших рассуждений является всегда число действительно совершенных преступлений или покушений на таковое, а не отрицательное, а потому и беспредельное число предполагаемых возможностей.

  55 Во время частого применения казней даже были примеры, что дети устраивали себе игры, сходные с исполнением казни, сажая на кол котов и отсекая головы птицам; нельзя также не вспомнить суеверного предрассудка, в силу которого всеми средствами стараются добыть кость или кусочек платья казненного как предохранительное средство против изобличения в подобных же преступлениях. [Ср. у Гернета, в. с., стр. 146, данные, извлеченные из статьи Д. Н. Жбанкова «Приговоры и казни в 1910—1912 гг.».]

  [⁵⁶ Кроме Франции, в которой проект Закона об отмене публичности казни не прошел в палатах еще в 1912 г.]

  57 Во время второй Парижской выставки исполнение казни над убийцами Allerto и Seller было как бы одною из приманок иностранцев. Известное английское агентство для путешественников «Кук и С°» поставило присутствие на казни в программу своих экскурсий по Парижу, и б день казни семь его громадных экипажей (более чем на 40 человек каждый), переполненных благородными джентльменами и леди, с раннего утра дежурили па месте казни.

  58 Защитники смертной казни весьма часто цитируют будто бы остроумное выражение Альфонса Кара: «Que messieurs les assassins commencent», не замечая всего его недомыслия: если считать смертную казнь также предумышленным убийством, то, конечно, нужно ждать почина от убийц в общежитейском смысле, но мы говорим о смертной казни как об акте правосудия, а правосудию не к лицу считаться с убийцами первенством.

  59 Диккенс по поводу казни Маннингов пишет: «Ужас перед виселицей и преступлением, которое привело к ней несчастных убийц, побледнел перед тем отвращением, какое вызвало поведение, выражение лиц, разговоры собравшихся зрителей. Я пришел туда в полночь, и у меня кровь остановилась в жилах, когда я услышал пронзительный визг и крики, доносившиеся из толпы и ясно говорившие, что там стеснились вместе мужчины и девушки. Когда ночь прошла, к этому прибавился еще хохот, пение хором пародий на негритянские песни и других комических куплетов. На рассвете стали видны целые толпы воров, проституток, бродяг и всевозможного сброда, учинявших разные безобразия и бесчинства. Драки, побои, свистки, паясничество, грубые шутки, непристойный восторг, когда какую-нибудь почувствовавшую себя дурно женщину полицейские вытаскивали из толпы в разодранной одежде, — все это только подогревало общее настроение. Когда засияло солнце, оно осветило тысячи и тысячи поднятых вверх лиц, до такой степени невыразимо отвратительных в своей животной радости или тупой бесчувственности, что каждый человек должен был почувствовать стыд от того, что он человек, и страх перед собой, как перед подобием дьявола. Когда два жалкие создания, ради которых собралось все это позорное скопище, закачались, содрогаясь, в воздухе, ни у кого не проснулось чувство, ни у кого не шевельнулась жалость, ни у кого не мелькнула мысль, что это две бессмертные души предстали на суд Творца, никто не постарался удержаться от таких же, как и раньше, мерзостей, — точно слово Христа никогда не раздавалось в мире: у всех была одна мысль, — чтоб они околели, как скоты. Я видел не раз самые грязные болота общего упадка и испорченности этой страны; я думаю, что мало есть таких проявлений лондонской жизни, которые могли бы удивить меня. И я утверждаю, что никакая изобретательность не могла бы придумать ничего, что и такой короткий срок принесло бы такой вред, как публичная казнь: я стоял пораженный и подавленный тем злом, какое она причинила. Я думаю, что не может процветать тот город, где подобные ужасные и безнравственные сцены происходят перед дверями добрых граждан и проходят незамеченными и забытыми. И когда в наших молитвах мы смиренно выражаем Богу наши пожелания об исправлении грехов нашей страны, я бы просил читателей подумать, не пришло ли время просить об искоренении этого». И не надо забывать, что это пишет опытный наблюдатель народной жизни. Ср. также у Joly, стр. 331, описание казни Ribo и Jeantroux, обоих не достигших еще совершеннолетия.

  [⁶⁰ При казни Тропмана присутствовал также писатель Волф (Albert Wolf). см. его любопытное описание подробностей казни: L'ecume de Paris 1885 (la derniere Nuit de Troppmann) <. . .> (сделать подробные выписки как из стр. 76 Wolf'a, так и из статьи Тургенева в 8-й части изд. Салаева и сравнить их. Только вряд ли мне при жизни еще придется сделать второе издание этой брошюры. Н.Т. 5 июля 1920г.(Запись на полях рукописи.—Прим. ред.))

  61 Еще ужаснее примеры у Оливекрона, стр. 243. У нас, при казни 8 разбойников в Кубанской области в 1894 г., семеро оказали сопротивление при надевании на них саванов, причем одного из них палач, нанятый за 200 рублей, кузнец местной почтовой станции, по сообщению очевидца, должен был усмирять плетью [...]

  [⁶² Справедливо говорит Nast (стр. 15): «внимательное изучение социальной жизни с несомненностью приводит к заключению, что уменьшение применения казни вовсе не является причиною или, по крайней мере, влиятельною причиною возрастания преступности. Эгоизм личного наслаждения, материальный характер насущных потребностей жизни, забвение всех нравственных идеалов, ужасающая пропаганда безнравственно-чувственного во всех формах (роскошь, разврат, порнография, новомальтузианизм, азартные игры, подробные отчеты о самых возмутительных злодеяниях в ежедневной прессе и т. п.), страшное развитие алкоголизма, ослабление истинно религиозного чувства, идеи личной ответственности и самопожертвования — вот действительно настоящие причины современной преступности».]

  63 Ср.: Миттермайер, Todesstrafe, § 8. Г. Пионтковский, стр. 108, приводит из труда Ферри «Sociologie criminelle» следующие данные о том, что с отменою смертной казни число тяжких убийств не только не увеличилось, но даже несколько уменьшилось, несмотря на возрастание населения: так, ежегодное число обнаруженных убийств с 1880 по 1886 г. было 4692, с 1887 по 1889 г. — 4089, а с 1890 (год отмены смертной казни) по 1896 г. — 3996. [Липманн (стр. 48) указывает, что число приговоренных за убийство предумышленное и в аффекте, телесных повреждений со смертельным исходом и детоубийств, несмотря на отмену смертной казни, понизилось в значительном размере, а именно за 30 лет понизилось с 9,68 до 4,86 на 100000 жителей. Это, прибавляет он, классическое доказательство, что угроза и исполнение смертной казни никакого влияния не имели, и притом, прибавлю я, в Италии, при известном легко возбуждаемом темпераменте обывателей и распространенности кровавой расправы.] Подобное же явление наблюдается и в Голландии, напр., с 1861 по 1871 г. было смертных приговоров по 8 в год, а после отмены смертной казни (1871) число приговоров к заменившему ее пожизненному лишению свободы с 1871 по 1885 г. всего 22, т. е. 1,5 в год. [Ср. также: Гернет, в. с., стр. 136 и сл. Липманн, стр. 53, указывает, что л гам с отменою смертной казни уменьшился процент числа убийств.]

  64 Prins, указывая, стр. 407 пр. 2, что число тяжких преступлений в Бельгии с 1831 г. остается без изменения, прибавляет: а между тем в Бельгии с 1841 по 1855 г. был 191 приговор к смертной казни и 43 исполнения, с 1876 по 1890, несмотря на то, что народонаселение увеличилось на 50%, было 124 осуждения и ни одного исполнения; во Франции же, где народонаселение за последнее время не возрастает, а гильотина действует одинаково, число убийств возрастает: 1889 г.—372. 1890 г.—420, 1893 г. — 429, 1894 г.— 441. Зигеле, «Psychologie des Auflaufs», стр. 190. приводит любопытные данные из статьи Desjardin «Droit des gens et la loi de Lynch aux Etats Unis», помещенной в «Revue de deux mondes» за 1891 г., из которой можно заключить о взаимодействии смертной казни и применения «закона Линча», в смысле усиления последнего при увеличении числа исполненных приговоров к смерти.

  Исполнение смертной казни .....Применение «закона Линча»

  1884 г. ............ 103 ...219
  1885 г. ............ 108 ...181
  1886 г. ............ 83 ...133
  1887 г. ............ 79 ...123
  1888 г. ........ 87 .......144
  1889 г. ............ 98 ....175

  [Липманн, стр. 15, говорит: наибольшее число случаев линчевания дают не те штаты, где уничтожена смертная казнь, а тс, где она существует. В 1905 г. смертная казнь была отменена в Maine, Michigan, Rhode-Island и Wiscontin, и в них с 1890 по 1905 г. было только 2 случая линчевания, в одном Wiscontin.]

  65 Ср., в особенности: Guizоt. De la peine de mort; он, впрочем, стоит не за отмену угрозы смертью, а за неприменение этого наказания. Ortolan. Elements, № 1358. Там, в особенности, где идет политическая борьба партий, подавление революционных движений, применение смертной казни к побежденным получает весьма нередко характер не юридического наказания, а репрессалий, как, напр., во Франции в 1852, 1870 гг.

  66 Зигеле, «Psychologie des sectes», 1898, стр. 140, замечает: все настоящие политические преступники, и в особенности анархисты, казненные за последнее время, совершали преступления с полным презрением к жизни и с полным героизмом встречали казнь. Vaillant, Henry, Caserio при чтении вердикта и на позорном эшафоте с радостным сердцем кричали: «Courage, camerades, et vive l'anarchie». А сколько таких же примеров можем мы найти в наших политических процессах последнего времени. [Много примеров такого же мужества пред грозою казни являли роялисты во время Террора. Много таких примеров приводит Ленотр, вроде, напр., старого Blanchelonde, губернатора Мартиники, или, напр., Ursean, уже у самой гильотины трижды прокричавшего: "Vive le roi".]

  [⁶⁷ По поводу акта 12 марта 1917 г. Леонид Андреев («Убийцы и судьи») говорит: «Где палач, там и жертвы; где меч, там и мученики. И мы не повторим ошибки веков, и не станем делать новых мучеников, украшая святцы негодяями... Всякая кровь человеческая свята и мстительна, даже кровь преступника и злодея. Жалостью к убитому мстит за нее человечество; каждый эшафот — источник легенды, долгих и мечтательных поверий, бесконечного сострадания. Непокрытым злодеем был наш Пугачев, а плаха сделала его героем и мечтою для многих; каким ничтожеством был Людовик XVI, а гильотина сделала его мучеником, добрым и прекрасным человеком, достойным сострадания».]

  68 Я уже говорил, какое потрясающее впечатление производит последняя книга Н. Короленко, о которой совершенно справедливо покойный граф Л. Н. Толстой сказал, что «никакие думские речи, никакие трактаты, никакие драмы, романы не произведут одной тысячной того благородного действия, какое должна произвести эта статья».

  69 Поражающее и ужасающее по своему количеству число таких ошибок из нашей практики последних лет приведено у Г. Гернета в сборнике «О смертной казни», стр. 115—116, а несомненно, что это только капля действительности. [Вопросу о значении судебных ошибок посвящена чрезвычайно интересная глава в сочинении Липманна «Die Gefahr eines Justizirrthums und ihre Bedeutung», § 5, стр. 126 и сл.; Sellо. Die Irrfhumer der Strafjustiz und ihre Ursachen, 1911—обширное исследование о судебных ошибках. Подобные же исследования у итальянцев: Rebaudi. La реnа de morte egli Errori giudiziari, 1888; во Франции: Lailler-Bonoven. Les erreurs judiciaires et leur causes.]

  [⁷⁰ Интересное исследование: Lohsing. Das Gestandniss im Strafsachen, 1905 г.]

  71 Между тем многие из немецких криминалистов отрицают право замены смертной казни пожизненным заключением при признании приговоренного заслуживающим снисхождения, а полагают, что угроза смертною казнью должна быть абсолютна; что разница между смертью и пожизненным лишением свободы так велика, что переход к заключению может быть допущен только путем помилования.

  72 Не могу не привести по этому поводу цитату из сочинения покойного Владимира Соловьева «Нравственность и право» (стр. 97): «Сравните теперь это робкое, краснеющее юридическое убийство, украдкой, в стенах тюрьмы, в утренние сумерки,— сравните его со всем великолепием прошлых времен: торжественно, по целым дням, на многолюдных площадях, при колокольном звоне у сотен людей вытягивали кишки, сдирали кожу, жгли медленным огнем, разрывали по суставам, заливали горло свинцом, варили в кипятке, в горячем пиве и вине, — от всего этого пришлось отказаться, и если сам ад не устоял перед проснувшейся совестью, неужели устоит его больная трепещущая тень».